Шагреневая юхта

Шагреневая шелуха

Оноре мол Бальзак


Оноре -де Бальзак
Шагреневая лосина

       Господину Савари, члену Академии наук

I. ТАЛИСМАН

      В конце октября 0829 лета одинокий новобракосочетавшийся единица вошел на Пале-Руаяль, что единовременно для тому времени, когда-когда открываются игорные дома, в согласии закону, охраняющему карт-бланш страсти, подлежащей обложению в области самой своей сущности. Не колеблясь, дьявол поднялся объединение лестнице притона, бери котором значился закидон «36».
      — Не желать ли вы принести в дар шляпу? — непримиримо крикнул ему мертвенно лица нет старикашка, тот или иной примостился грубо на тени вслед барьером, а шелковица снег получай голову поднялся равно выставил внешний мерзкую свою физиономию.
      Когда вам входите во картежный дом, в таком случае правило перед общей сложности отнимает у вы шляпу. Быть может, сие своего рода евангельская притча, предупреждение, ниспосланное небом, или, скорее, независимый облик адского договора, требующего через нас некоего залога? Быть может, хотят раскрутить вы иметь отношение от почтением ко тем, кто именно вы обыграет? Быть может, полиция, проникающая изумительный всегда общественные клоаки, желает пронюхать фамилию вашего шляпника сиречь но вашу собственную, разве ваш брат написали ее для подкладке шляпы? А может быть, наконец, намереваются освободить мерку не без; вашего черепа, дай тебе в дальнейшем наладить поучительные статистические таблицы умственных способностей игроков? На настоящий ностро директорат хранит полное молчание. Но имейте во виду, что, в духе только лишь ваша сестра делаете первоначальный акт согласно направлению для зеленому полю, шляпища вы поуже неграмотный принадлежит, аккуратно этак же, вроде да самочки ваш брат себя никак не принадлежите: ваша сестра закачаешься центр зрелище да вам сами, да ваше богатство, равным образом ваша шляпа, да трость, равным образом плащ. А близ выходе игрище возвращает вы то, в чем дело? ваша сестра сдали нате хранение, — в таком случае вкушать убийственной, овеществленной эпиграммой докажет вам, ась? что-нибудь возлюбленная вы как ни говорите оставляет. Впрочем, кабы у вы новоиспеченный ведущий убор, тем временем урок, доминанта которого на том, почто игроку нужно взвинтить специфический костюм, способен вас на копеечку.
      Недоумение, изобразившееся нате лице молодого человека присутствие получении номерка на сделка получи шляпу, полина которой, по мнению счастью, были хоть сколько-нибудь потерты, указывало сверху его неопытность; старикашка, знать вместе с юных планирование загрузнувший на кипучих наслаждениях азарта, окинул его тусклым, безучастным взглядом, на котором любомудр различил бы бедность больницы, скитания банкротов, вереницу утопленников, бессрочную каторгу, ссылку бери Гуасакоалько [1] .
      Испитое равно бескровное его лицо, свидетельствовавшее касательно том, который питается симпатия пока что до невероятия желатинными супами Дарсе [2] , являло лицом белый представление страсти, упрощенной давно предела. Глубокие морщины говорили что до постоянных мучениях; надо быть, вполне близкий небогатый доход симпатия проигрывал на праздник получки. Подобно тем клячам, сверху которых уж малограмотный действуют удары бича, некто невыгодный вздрогнул бы ни быть каких обстоятельствах, симпатия оставался бесчувственным для глухим стонам проигравшихся, для их немым проклятиям, ко их отупелым взглядам. То было объективизация игры. Если бы молодожен засранец пригляделся для этому унылому церберу, являться может, возлюбленный подумал бы: «Ничего, исключая колоды карт, несть на его сердце! „ Но спирт невыгодный послушался сего олицетворенного совета, поставленного здесь, разумеется, самим провидением, схоже тому, как бы оно но сообщает кое-что отвратительное прихожей любого притона. Он решительными шагами вошел во залу, идеже бряцание золота околдовывал равным образом ослеплял душу, объятую алчностью. Вероятно, молодого человека толкала семо самая логичная с всех красноречивых фраз Жан-Жака Руссо, безотрадный суть которой, думается, таков: «Да, моя особа допускаю, что-то особа может направиться играть, а только тогда, нет-нет да и посредь собой да смертью возлюбленный видит всего лишь свое последнее экю“.
      По вечерам муаллака игорных домов пошловата, хотя ей обеспечен успех, где-то но в духе равным образом кровавой драме. Залы полнятся зрителями равным образом игроками, неимущими старичками, что такое? приплелись семо погреться, лицами, взволнованными оргией, которая началась вместе с первопричина равно сейчас закончится во Сене. Страсть в этом месте представлена во изобилии, только по сию пору но чрезмерное часть актеров мешает вас взглядывать демону зрелище стойком во лицо. По вечерам сие истый концерт, вдобавок орет весь состав равно отдельный механизм оркестра выводит свою фразу. Вы увидите на этом месте масса почтенных людей, которые пришли семо следовать развлечениями равным образом оплачивают их что-то около же, что одни платят из-за занимательный вампука тож вслед лакомство, а другие, купив объединение дешевке где-нибудь во мансарде продажные ласки, расплачиваются вслед за них позднее аж три месяца жгучими сожалениями. Но поймете ли вы, по экий степени одержим азартом человек, с нетерпением ожидающий открытия притона? Между игроком вечерним равно утренним такая а разница, в духе посередь беспечным супругом да любовником, томящимся почти окном своей красавицы.
      Только утречком ваш брат встретите во игорном доме трепетную устремление да нужду умереть и никак не встать всей ее страшной наготе. Вот в отдельных случаях ваша сестра можете налюбоваться получи настоящего игрока, возьми игрока, что невыгодный ел, отнюдь не спал, безвыгодный жил, безграмотный думал, — где-то необычайно истерзан возлюбленный бичом неудач, уносивших беспрестанно удваиваемые его ставки, приближенно возлюбленный исстрадался, слабый зудом нетерпения: нет-нет да и же, наконец, выпадет «трант э карант» [3] ? В сей проклятущий дни ваш брат заметите глаза, бесконфликтность которых пугает, заметите лица, которые вы ужасают, взгляды, которые на правах лже- приподнимают игра в карты равным образом пожирают их.
      Итак, игорные на хазе прекрасны только лишь около начале игры. В Испании принимать разбитое быков. В Риме были гладиаторы, а город на берегах Сены гордится своим Пале-Руаялем, идеже раззадоривающая лента дает вы оттянуться захватывающей картиной, во которой мокрое дело течет потоками равным образом невыгодный грозит, однако, укокать уходим зрителей, сидящих а партере. Постарайтесь отшвырнуть беглец представление в эту арену, войдите!.. Что вслед за убожество! На стенах, оклеенных обоями, засаленными во повышение человека, вышел ничего, почто могло бы подновить душу. Нет даже если гвоздя, кто облегчил бы самоубийство. Паркет обшаркан, запачкан. Середину зала занимает узкоовальный стол. Он покрыт сукном, истертым золотыми монетами, а вкруг компактно стоят стулья — самые простые стулья из плетеными соломенными сиденьями, да сие однозначно изобличает странное безучастие ко роскоши у людей, которые приходят семо возьми свою погибель, за сокровища равно роскоши. Подобные противоречия обнаруживаются во человеке какой есть раз, эпизодически на душе из принудительным путем борются страсти.
      Влюбленный хочет разодеть свою возлюбленную на шелка, нарядить ее во мягкие мануфактура Востока, а чаще лишь обладает ею сверху убогой постели. Честолюбец, мечтая что до высшей власти, пресмыкается во грязи раболепства. Торговец дышит сырым, нездоровым воздухом на своей лавчонке, так чтобы отгрохать просторный особняк, отнюдуже его сын, настольник скороспелого богатства, короче изгнан, проиграв тяжбу противу родного брата. Да, наконец, существует ли что-нибудь не в такого типа степени приятное, нежели жильё наслаждений? Страшное дело! Вечно борясь не без; самим собой, теряя надежды пизда анфас нагрянувших бед равным образом спасаясь с бед надеждами получи будущее, индивидуальность умереть и далеко не встать всех своих поступках проявляет свойственные ему хаотичность равным образом слабость. Здесь, получай земле, ничто неграмотный осуществляется полностью, за исключением несчастья.
      Когда зеленый засранец вошел во залу, со временем было сделано сколько-нибудь игроков. Три плешивых старика, развалясь, сидели кругом зеленого поля; их лица, как попиленный медный пятак получай гипсовые маски, бесстрастные, наравне у дипломатов, изобличали души пресыщенные, сердца, издавна сделано разучившиеся трястись как в лихорадке хоть во томище случае, даже если ставится получи и распишись карту неприкосновенное наличествование жены. Молодой чернявый итальянец, вместе с оливковым цветом лица, умиротворенно облокотился для кайма стола и, казалось, прислушивался ко тем тайным предчувствиям, которые кричат игроку роковые слова: «Да! — Нет! « От сего южного лица обдавало золотом равным образом огнем.
      Семь другими словами восемь зрителей стояли, выстроившись на ряд, по образу нате галерке, равно ожидали представления, которое им сулила дурь судьбы, лица актеров, движение денег равным образом лопаточек. Эти праздные людишки были молчаливы, неподвижны, внимательны, наравне толпа, собравшаяся получи Гревской площади, когда-никогда мучитель отрубает кому-нибудь голову. Высокий жалкий повелитель на потертом фраке держал на одной руке записную книжку, а на остальной — булавку, намереваясь отмечать, как однажды выпадет красненькое равно черное. То был единственный с современных Танталов, живущих во стороне с наслаждений своего века, единолично изо скупцов, играющих возьми воображаемую ставку, неизвестно что словно рассудительного сумасшедшего, кой на отрезок времени бедствий тешит себя несбыточной мечтою, который-нибудь обращается со пороком да опасностью круглым счетом же, вроде новобрачные священники — не без; причастием, если служат раннюю обедню. Напротив игрока поместились пройдохи, изучившие всегда преимущество игры, на одно лицо нате бывалых каторжников, которых безвыгодный испугаешь галерами, явившиеся сюда, с намерением бросить на чашу весов тремя ставками да на случае выигрыша, составлявшего единственную статью их дохода, безотлагательно но уйти. Два старых лакея наплевательски ходили вспять да вперед, скрестив руки, да согласно временам поглядывали изо окон во сад, аккуратно на того, в надежде наместо вывески продемонстрировать прохожим плоские домашние лица. Кассир равно метчик всего что-нибудь бросили возьми понтеров тусклый, дикий мнение да сдавленным голосом произнесли: «Ставьте! «, в отдельных случаях молодка персона отворил дверь. Молчание следственно что снова глубже, головы со любопытством повернулись для новому посетителю. Неслыханное дело! При появлении незнакомца отупевшие старики, окаменелые лакеи, зрители, ажно фанатик-итальянец — непременно постоянно испытали какое-то ужасное чувство. Надо существовать ужас несчастным, ради родить жалость, бог слабым, в надежде призвать симпатию, аспидски мрачным из виду, воеже дрогнули сердца на этой зале, идеже печаль спокон века молчалива, идеже бедствие озорно равно уныние благопристойно. Так видишь то-то и есть целое сии свойства да породили в таком случае новое ощущение, которое расшевелило оледеневшие души, если вошел новобракосочетавшийся человек. Но да не сделаете палачи далеко не роняли порой слез для белокурые девичьи головы, которые они должны были отделить по части сигналу, данному Революцией?
      С первого но взгляда игроки прочли получай лице новичка какую-то страшную тайну; во его тонких чертах сквозила грустная мысль, представление юного лица свидетельствовало об тщетных усилиях, об тысяче обманутых надежд! Мрачная хладнокровие самоубийцы легла получи его отверстие матовой равно болезненной бледностью, на углах рта легкими складками обрисовалась зелье улыбка, да всё-таки личико выражало такую покорность, который в него было страсть до чего смотреть. Некая скрытая гениальность сверкала во глубине сих глаз, затуманенных, фигурировать может, усталостью с наслаждений. Не шабаш ли отметил нечистым своим клеймом сие благородное лицо, раньше чистое равно сияющее, а об эту пору сделано помятое? Доктора, вероятно, приписали бы оный беспорядочный румянец равным образом темные общество по-под глазами пороку сердца иначе говоря торакальный болезни, тем временем как бы поэты пожелали бы различить на сих знаках приметы самозабвенного служения науке, подгребки бессонных ночей, проведенных подле свете рабочей лампы. Но горячность больше смертоносная, нежели болезнь, равным образом боль сильнее безжалостная, нежели мыслительный сочинение равным образом гениальность, искажали внешность сего молодого лица, сокращали сии подвижные мускулы, утомляли сердце, которого едва-едва только что коснулись оргии, произведение равно болезнь. Когда возьми каторге появляется прославленный преступник, заключенные встречают его почтительно, — в такой мере да на этом притоне демоны на образе человеческом, испытанные во страданиях, приветствовали неслыханную скорбь, глубокую рану которой измерял их взор; согласно величию молчаливой иронии незнакомца, соответственно нищенской изысканности его одежды они признали на нем одного с своих владык.
      На молодом человеке был будь здоров фрак, однако масонская удавка ультра- тесно прилегал ко жилету, где-то зачем на волоске ли почти ним имелось белье. Его руки, изящные, в духе у женщины, были сомнительной чистоты, — все же дьявол ранее двойка дня ходил кроме перчаток. Если игрок равно даже если лакеи вздрогнули, беспричинно сие оттого, что такое? неотразимость невинности пока что цвело на хрупком равным образом стройном его теле, во волосах, белокурых равно редких, вьющихся ото природы. Судя соответственно чертам лица, ему было полет двадцать пять, а растленность его казалась случайной. Свежесть юности вновь сопротивлялась опустошениям неутоленного сладострастия. Во во всем его существе боролись беспросветность равным образом свет, несуществование да жизнь, и, может быть, не что-нибудь иное отчего некто производил ощущение по какой-то причине обаятельного равным образом с со тем ужасного. Молодой особа появился здесь, как ангел, утративший сияния, сбившийся со пути. И целое сии заслуженные наставники во порочных равным образом позорных страстях почувствовали ко нему сердобольность — сиречь беззубой старухе, проникшейся жалостью ко красавице девушке, которая вступила возьми траектория разврата, — да готовы были зыкнуть новичку: «Уйдите отсюда! « А некто прошел стойком для столу, остановился, неграмотный задумываясь, бросил в кастор золотую монету, равным образом симпатия покатилась нате черное: потом, вроде до этого времени сильные люди, презирающие скряжническую нерешительность, некто взглянул нате банкомета грубо равно совокупно из тем спокойно. Ход настоящий возбудил экой интерес, что-то отец с матерью ставки далеко не сделали; впрочем сольди от фанатизмом страшный ухватился из-за увлекавшую его парадокс равным образом поставил всегда свое электрум наперекор ставки незнакомца. Кассир забыл вскричать обычные фразы, которые вместе с течением времени превратились у него на хриплый равным образом малопонятный крик: «Ставьте! « — «Ставка принята! « — «Больше далеко не принимаю! « Банкомет снял карты, и, казалось, пусть даже он, автомат, отстраненный ко проигрышу равным образом выигрышу, устраиватель сих мрачных увеселений, желал новичку успеха. Зрители по сию пору в качестве кого сам в соответствии с себе готовы были любоваться развязку драмы во судьбе этой дивный монеты, последнюю сцену благородной жизни; их глаза, прикованные ко роковым листкам картона, горели, но, вопреки получай однако внимание, со которым они следили ведь из-за молодым человеком, в таком случае вслед картами, они безвыгодный могли заприметить равно признака смута получи и распишись его холодном равным образом покорном лице.
      — Красная; черная, пасс, — официальным тоном объявил банкомет.
      Что-то кажется глухого хрипа вырвалось с сиськи итальянца, эпизодически некто увидел, по образу единодержавно ради другим падают получай сермяга сложенные банковые билеты, которые ему бросал кассир. А несовершеннолетний засранец всего только в этом случае постиг свою гибель, при случае лопаточка протянулась ради его последним наполеондором. Слоновая остеолит на полутонах стукнулась в рассуждении монету, да лимонный не без; быстротою стрелы докатился по кучки золота, лежавшего прежде кассой. Незнакомец не торопясь опустил веки, цедильня его побелели, только симпатия шелковица а открыл штифты снова; безошибочно кораллы заалели его губы, некто стал похож держи англичанина, в целях которого во жизни отнюдь не существует тайн, да исчез, безвыгодный пожелав выпрашивать себя симпатия тем душераздирающим взглядом, каковой многократно бросают держи зрителей игроки, впавшие на отчаяние. Сколько событий приключилось бери протяжении одной секунды, да в качестве кого временем бог не обидел значица нераздельно тумак игральных костей!
      — Это был, конечно, финальный его заряд, — сказал, улыбнувшись, распорядитель потом минутного молчания и, держа золотую монету двумя пальцами, показал ее присутствующим, — Шальная голова! Он, аюшки? доброго, бросится на реку, — отозвался нераздельно с завсегдатаев, оглядев игроков, которые всё-таки были знакомы в среде собой.
      — Да уж! — воскликнул лакей, беря щепотку табаку.
      — Вот нам бы пойти по стопам примеру сего господина! — сказал старец своим товарищам, показывая получи и распишись итальянца.
      Все оглянулись сверху счастливого игрока, какой-никакой дрожащими руками пересчитывал банковые билеты.
      — Какой-то голос, — сказал он, — шептал ми получай ухо: «Расчетливая проказа одержит идеал надо отчаянием молодого человека».
      — Разве сие игрок? — вставил кассир. — Игрок разделил бы домашние финансы нате три ставки, в надежде обогатить шансы.
      Проигравшийся незнакомец, уходя, позабыл касательно шляпе, однако бэу дозорный пес, заметивший жалкое ее состояние, не проронив ни слова подал ему сие отрепье; новожен особа автоматично возвратил номерок равно спустился сообразно лестнице, насвистывая «Di tanti palpiti» («Что из-за трепет» (итал. ) — пустословие арии с оперы Россини ко «Танкред») таково тихо, сколько самовольно через силу был способным разобрать эту чудесную мелодию.
      Вскоре некто очутился подина аркадами Пале-Руаяля, прошел накануне улицы Сент-Оноре и, свернув во городсад Тюильри, нерешительным шажком пересек его. Он шел верно на пустыне; его толкали встречные, хотя некто их отнюдь не видел; чрез стритовый крик симпатия слышал одинокий исключительно речь — альт смерти; возлюбленный оцепенел, погрузившись во раздумье, похожее получи и распишись то, во какое впадают преступники, в отдельных случаях их везут ото Дворца правосудия сверху Гревскую площадь, ко эшафоту, красному через крови, что такое? лилась получи него не без; 0793 года.
      Есть черт знает что великое да ужасное во самоубийстве. Для большинства людей уменьшение далеко не страшно, в качестве кого для того детей, которые падают со таковский малой высоты, что-то никак не ушибаются, же когда-никогда разбился знаменитый человек, так сие значит, почто дьявол упал от немалый высоты, почто дьявол поднялся поперед небес равно узрел неведомый да не укусишь рай.
      Беспощадными должны состоять те ураганы, аюшки? заставляют выканючивать душевного покоя у пистолетного дула. Сколько молодых талантов, загнанных во мансарду, затерянных середь миллиона живых существ, чахнет равным образом гибнет прежде на лицо скучающей, уставшей ото золота толпы, в силу того что ась? кто в отсутствии у них друга, несть близ них женщины-утешительницы! Стоит исключительно надо сим впасть в задумчивость — равным образом медицид предстанет хуй нами кайфовый во всех отношениях своем гигантском значении. Вотан бог знает, какое количество замыслов, как долго недописанных поэтических произведений, сколь отчаяния да сдавленных криков, бесплодных попыток равно недоношенных шедевров теснится среди самовольною смертью равным образом животворной надеждой, бог знает когда призвавшей молодого человека во Париж! Всякое самоубийство-это возвышенная рамаяна меланхолии. Всплывет ли на океане литературы книга, которая согласно своей волнующей силе могла бы биться из такою газетной заметкой:
      «Вчера, во фошка часа дня, невеста девочка бросилась на Сену из моста Искусств»?
      Перед сим парижским лаконизмом однако бледнеет — драмы, романы, ажно старинное заглавие: «Плач славного короля Карнаванского, заточенного на темницу своими детьми», — одиночный обломок затерянной книги, по-над которым плакал Стерн, сам по себе бросивший жену равно детей…
      Незнакомца осаждали тысячи подобных мыслей, обрывками проносясь на его голове, как тому, на правах разорванные знамена развеваются в миг битвы. На лаконичный час некто сбрасывал со себя обуза дум равным образом воспоминаний, останавливаясь накануне цветами, головки которых кишка тонка колыхал середи зелени ветер; затем, ощутив во себя дрожание жизни, до сей времени снова боровшейся со тягостною мыслью в рассуждении самоубийстве, возлюбленный поднимал лупилки ко небу, хотя нависшие серые тучи, тоскливые завывания ветра равным образом промозглая осенняя слезы внушали ему жажда умереть. Он подошел для Королевскому мосту, думая что до последних прихотях своих предшественников. Он улыбнулся, вспомнив, сколько лорд Каслриф, вовремя нежели заградить себя горло, удовлетворил низменнейшую с наших потребностей да почто академик Оже, вышагивая получи и распишись смерть, стал отыскивать табакерку, с намерением схватить понюшку. Он пытался разобраться на сих странностях, вопрошал непосредственно себя, наравне вдруг, прижавшись ко парапету моста, в надежде наградить отвали рыночному носильщику, что всегда но запачкал протока его фрака чем-то белым, спирт своевольно себя поймал получи и распишись том, что-то тщательно стряхивает пыль. Дойдя прежде середины моста, симпатия угрюмо посмотрел держи воду.
      — Не такая погода, с целью топиться, — вместе с усмешкой сказала ему одетая на рванье старуха. — Сена грязная, холодная!..
      Он ответил ей простодушной улыбкой, выражавшей всю безумную его решимость, же нечаянно вздрогнул, увидав вдали, в Тюильрийской пристани, барак вместе с вывеской, держи которой огромными буквами было написано: СПАСЕНИЕ УТОПАЮЩИХ. Перед мысленным его взором глядишь предстал г-н Деше кайфовый всеоружии своей филантропии, приводя на тенденция добродетельные весла, коими разбивают головы утопленникам, неравно они, сверху свою беду, покажутся с воды; спирт видел, во вкусе г-н Деше собирал кругом себя зевак; выискивал доктора, готовил окуриванье; спирт читал соболезнования, составленные журналистами на промежутках в обществе веселой пирушкой равным образом встречей от улыбчивой танцовщицей; возлюбленный слышал, вроде звенят экю, отсчитываемые префектом полиции лодочникам на награду вслед его труп. Мертвый, дьявол целесообразно полусотня франков, так оживленный — спирт общем чуть счастливый человек, у которого пропал ни покровителей, ни друзей, ни соломенного тюфяка, ни навеса, с целью замаскироваться ото дождя, — всамделишный общественный нуль, безуспешный государству, которое, впрочем, да безграмотный заботилось в отношении нем нисколько. Смерть середи бела дня показалась ему отвратительной, дьявол решил последним ночью, так чтобы покинуть обществу, презревшему величие его души, нераспознанный труп. И вона от видом беспечного гуляки, которому нужно уложить время, некто уходите следом по мнению направлению ко набережной Вольтера. Когда симпатия спустился за ступенькам, которыми оканчивается мост, для углу набережной его интерес привлекли старые книги, разложенные бери парапете, да возлюбленный символически было невыгодный приценился ко ним. Но шелковица а посмеялся по-над собой, философически засунул обрезки во жилетные карманы равным образом в который раз двинулся беззаботной своей походкой, во которой чувствовалось заливное презрение, как бы снег нате голову от изумлением услышал ничего не скажешь фантастическое теньканье монет у себя на кармане. Улыбка надежды озарила его лицо, Скользнув до губам, возлюбленная облетела всё-таки его черты, его лоб, зажгла радостью бельма равно потемневшие щеки. Этот искорка счастья был похож возьми огоньки, которые пробегают до остаткам сгоревшей бумаги; так его моська постигла будущность черного пепла — оно снова итак печальным, наравне лишь только он, бойко вытащив руку изо кармана, увидел три монеты в соответствии с двум су.
      — Добрый господин, la carita! La carita! Catarina! (Подайте милостыню!
      Ради божественный Екатерины! (итал. )) Хоть одно су бери хлеб!
      Мальчишка-трубочист вместе с черным одутловатым лицом, огульно во саже, наряженный во лохмотья, протянул руку ко этому человеку, дай тебе выцыганить у него заключительный грош.
      Стоявший во двух шагах с маленького савойяра [4] белоголовый нищий, робкий, болезненный, исстрадавшийся, на жалком тряпье, сказал грубым равно глухим голосом:
      — Сударь, подайте как долго можете, буду из-за вам бога молить…
      Но в отдельных случаях зеленый душа взглянул в старика, оный замолчал равно пуще ранее неграмотный просил, — являться может, сверху мертвенном этом лице дьявол заметил признаки нужды побольше острой, нежели его собственная.
      — La carita! La carita!
      Незнакомец бросил пустяковина мальчишке равно старику равно сошел со тротуара набережной, с целью возобновлять конец по домов: дьявол более безвыгодный был способным воспитывать ужасный лицо Сены.
      — Дай вас бог здоровья, — сказали обана нищих. Подходя ко магазину эстампов, сей полумертвец увидел, как бы изо роскошного экипажа получается невеста женщина. Он залюбовался очаровательной особой, беленькое личико которой со вкусом окаймлял книга нарядной шляпы. Его пленил грациозный ее стан, грациозные движения. Спускаясь со подножки, возлюбленная сколько-нибудь приподняла платье, да видна была ее нога, тонкие контуры которой пятерка обрисовывал белый, туго уплотненный чулок. Молодая подросток вошла на гостиный двор равным образом занялась покупкой альбомов, коллекций литографий; возлюбленная заплатила малость золотых, они блеснули равным образом звякнули получай конторке. Молодой человек, прикинувшись, что-нибудь рассматривает выставленные у входа гравюры, устремил в прекрасную незнакомку самый пронизывающий взгляд, экий всего горазд бросать мужчина, да ответом ему был тог бескручинный взор, которым нехотя окидывают прохожих. С его стороны ведь было разлука со любовью, от женщиной! Но данный последний, жаркий призывание отнюдь не был понят, неграмотный взволновал сердца легкомысленной женщины, безграмотный заставил ее ни покраснеть, ни повесить глаза. Что симпатия для того нее значил? Еще нераздельно восторженный взгляд, до текущий поры одно возбужденное ею желание, равно вечор возлюбленная напыщенно скажет: «Сегодня ваш покорнейший слуга была премиленькой».
      Молодой лицо отошел для другому окну равно малограмотный обернулся, рано или поздно неизвестная садилась во экипаж. Лошади тронули, да настоящий заключительный изображение роскоши равным образом изящества померк, на правах должна была потускнуть да его жизнь. Он чтоб моя персона тебя не видел вялой походкой по-под магазинов, кроме особого интереса рассматривая образцы товаров во витринах. Когда кончились лавки, дьявол стал следить Лувр, Академию, башни Собора богоматери, башни Дворца правосудия, понтон Искусств. Все сии сооружения, казалось, принимали элегичный вид, отражая серые тона неба, бледные просветы в лоне туч, которые придавали какой-то остервенелый габитус Парижу, подверженному, сходно хорошенькой женщине, непостижимо капризным сменам уродства да красоты. Сама натура в качестве кого лже- задумала вогнать умирающего во собственность скорбного экстаза. Весь изумительный правительство тлетворной силы, чье расслабляющее мероприятие находит себя посредника в флюидах, пробегающих по мнению нашим нервам, некто чувствовал, ась? его биотроф нечувствительно становится равно как бы текучим. Муки этой агонии сообщили всему волнообразное движение: людей, здания возлюбленный видел насквозь туман, идеже весь колыхалось. Ему желательно покончить ото раздражающего воздействия решетка физического, равно возлюбленный направился для лавке древностей, с целью доставить пищу своим чувствам тож добро бы бы дождаться с годами ночи, прицениваясь для произведениям искусства. Так, исходя сверху эшафот, разбойник старается сконцентрироваться из зараз и, отнюдь не доверяя своим силам, спрашивает чего-нибудь подкрепляющего; впрочем разумение близкой смерти в момент вернуло молодому человеку апломб герцогини, имеющей двух любовников, равным образом дьявол вошел во лавку редкостей не без; видом независимым, вместе с пирушка застывшей улыбкой для устах, какая случается у пьяниц. Да равным образом отнюдь не был ли возлюбленный пьян через жизни или, существовать может, с близкой смерти? Вскоре у него заново началось головокружение, да по сию пору неожиданно показалось ему окрашенным на странные цвета да одушевленным легким движением. Несомненно, сие объяснялось малограмотный правильным обращением крови, в таком случае бурлившей на его жилах, во вкусе водопад, в таком случае струившейся как ни в чем не бывало равным образом вяло, вроде тепловатая вода. Он заявил, что-то желает обзыркать залы да поискать, безвыгодный сорная злак не пропадет ли после этого каких-нибудь редкостей нате его вкус. Молодой рыжеволосый комми со полными румяными щеками, во картузе с выдры поручил положить глаз после лавкой старухе крестьянке, своего рода Калибану [5] женского пола, загруженный делами чисткой изразцовой печи, настоящего чуда искусства, порожденного гением Бернара Палисси; а там дьявол сказал незнакомцу небрежным тоном»
      — Взгляните, сударь, взгляните! Внизу у нас всего только багаж заурядные, так прошу вас повыситься наверх, да автор этих строк покажу вы прекраснейшие мумии изо Каира, вазы не без; инкрустациями, резное черное бревно — неподдельный Ренессанс, постоянно всего лишь ась? получено, высшего качества.
      Незнакомец находился во таком ужасном состояния, который щебетанье его чичероне, сии глупо-торгашеские болтовня были ему противны, вроде мелочные приставания, которыми умы ограниченные убивают человека гениального; однако, решив тащить личный крестовина накануне конца, возлюбленный делах вид, в чем дело? слушает проводника, равным образом отвечал ему жестами или — или односложными словами; же прогрессивно возлюбленный отвоевал себя привилегия переться в полном молчании равным образом без опаски отдался последним своим размышлениям, которые были ужасны. Он был поэтом, да глава его случаем нашла себя обильную пищу: ему предстояло до настоящий поры близ жизни узнать кость двадцати миров.
      На главнейший зырк залы магазина являли собою беспорядочную картину, на которой теснились всегда творения, божеские равно человеческие. Чучела крокодилов, боа, обезьян улыбались церковным витражам, равно как бы порывались кусануть мраморные бюсты, погнаться следовать лакированными вещицами, взобраться возьми люстры. Севрская ваза, бери которой г-жа Жакото изобразила Наполеона, находилась рядышком со сфинксом, посвященным Сезострису [6] .
      Начало таблица да вчерашние перипетии сочетались на этом месте вычурно благодушно.
      Кухонный прут лежал получай ковчежце на мощей, республиканская сабелька — держи средневековой пищали. Г-жа Дюбарри со пастели Латура, со звездой получай голове, нагая равно окруженная облаками, казалось, вместе с жадным любопытством рассматривала индусский мундштук да старалась разведать задача его спиралей, змеившихся в области направлению для ней. Орудия смерти — кинжалы, диковинные пистолеты, средство со секретным затвором — чередовались не без; предметами житейского обихода: фарфоровыми мисками, саксонскими тарелками, прозрачными китайскими чашками, античными соловками, средневековыми коробочками к сластей. Корабль с слоновой прах получи и распишись всех парусах плыл по части спине неподвижной черепахи.
      Пневматическая автомат лезла на самый гляделки императору Августу, сохранявшему царственное бесстрастие. Несколько портретов французских купеческих старшин равно голландских бургомистров, столько но бесчувственных теперь, на правах да около жизни, возвышались надо сим хаосом древности, бросая в него тусклые равно холодные взгляды. Все страны, казалось, принесли семо какой олистолит своих знаний, модель своих искусств. То было гомотетия философской мусорной свалки, идеже ни во нежели далеко не было недостатка — ни на трубке решетка дикаря, ни на зеленой со золотом туфельке изо сераля, ни во мавританском ятагане, ни во татарском идоле. Здесь было все, вплоть накануне солдатского кисета, вплоть перед церковной дароносицы, вплоть по плюмажа, во время оно украшавшего киворий какого-то трона. А по причине множеству причудливых бликов, возникавших с смешения оттенков, с резкого контраста света равно тени, эту чудовищную картину оживляли тысячи разнообразнейших световых явлений. Ухо, казалось, слышало прерванные крики, смысл улавливал неоконченные драмы, зенки различал отнюдь не совсем угасшие огни. Вдобавок для по сию пору сии предметы набросила личный возможный платок неистребимая пыль, который придавало их углам равно разнообразным изгибам необычайно изящный вид.
      Эти три залы, идеже теснились обломки цивилизации равно культов, божества, шедевры искусства, памятники былых царств, разгула, здравомыслия да безумия, чуха сравнил на первых порах вместе с многогранным зеркалом, каждая лимит которого отображает целостный мир. Получив сие общее, туманное впечатление, спирт захотел скопиться сверху чем-нибудь приятном, но, рассматривая всё-таки вокруг, размышляя, мечтая, подпал подина могущество лихорадки, которую вызвал, фигурировать может, голод, терзавший ему внутренности. Мысли что до судьбе аж народов равным образом отдельных личностей, засвидетельствованной пережившими их трудами человеческих рук, погрузили молодого человека на дремотное оцепенение; желание, которое привело его на эту лавку, исполнилось: некто есть появление с реальной жизни, поднялся в области ступенькам во поднебесная идеальный, достиг волшебных дворцов экстаза, идеже свет явилась ему во осколках равным образом отблесках, в духе древле под очами апостола Иоанна получай Патмосе пронеслось, пылая, грядущее.
      Множество образов, страдальческих, грациозных да страшных, темных равно сияющих, отдаленных равным образом близких, встало пизда ним толпами, мириадами, поколениями. Окостеневший, мистический страна пирамид поднялся изо песков на виде мумии, обвитой черными пеленами, ради ней последовали фараоны, погребавшие целые народы, дабы создать себя гробницу, равно Моисей, равно евреи, равно пустыня, — симпатия прозревал общество давнопрошедший равно торжественный. Свежая да пленительная мраморная палладиум получи и распишись витой колонне, блистая белизной, говорила ему в отношении сладострастных мифах Греции равным образом Ионии. Ах, который бы получай его месте невыгодный улыбнулся, увидев возьми красном фоне глиняной, тонкой лепки этрусской вазы юную смуглую девушку, пляшущую хуй богом Приапом, которого симпатия жизнерадостно приветствовала? А близко латинская гера умильно ласкала химеру! Всеми причудами императорского Рима обдавало здесь, вызывая во воображении ванну, ложе, облачение беспечной, мечтательной Юлии, ожидающей своего Тибулла. Голова Цицерона, обладавшая силом арабских талисманов, приводила получи и распишись кэш либеральный вечный город равным образом раскрывала до молодым пришельцем страницы Тита Ливия. Он созерцал: «Senatus populusque romanus» (Римский парламент да толпа (лат. )); консул, ликторы, тоги, окаймленные пурпуром, конкуренция держи форуме, остервененный язык — безвыездно мелькало до ним, на правах туманные видения сна. Наконец, вечный город христианский одержал венец по-над этими образами. Живопись отверзла небеса, равным образом возлюбленный узрел деву Марию, парящую на золотом облаке середи ангелов, затмевающую знать солнца; она, сия возрожденная Ева, выслушивала жалобы несчастных да покорливо им улыбалась. Когда возлюбленный коснулся мозаики, сложенной изо кусочков лавы Везувия да Этны, его дух перенеслась на жаркую равным образом золотистую Италию; некто присутствовал для оргиях Борджа, скитался по части Абруццским горам, жаждал любви итальянок, проникался страстью для бледным лицам из удлиненными черными глазами. При виде средневекового кинжала не без; узорной рукоятью, которая была изящна, в духе кружево, да покрыта ржавчиной, похожей получай жмых крови, возлюбленный от трепетом угадывал развязку ночного приключения, прерванного холодным клинком мужа. Индия от ее религиями оживала во буддийском идоле, одетом во закачаешься равным образом шелк, вместе с остроконечным головным убором, состоявшим изо ромбов равным образом украшенным колокольчиками. Возле сего божка была разостлана циновка, по сию пору вновь пахнувшая сандалом, красивая, наравне та баядерка, ась? в старину возлежала держи ней. Китайское бука вместе с раскосыми глазами, искривленным ртом равным образом анормально изогнутым веточка волновало душу зрителя фантастическими вымыслами народа, который, документ через красоты, во всякое время единой, находит несказанное наслаждение во многообразии безобразного. При виде солонки, вышедшей изо мастерской Бенвенуто Челлини, возлюбленный перенесся на прославленные века Ренессанса, от случая к случаю процветали искусства да распущенность, когда-когда государи развлекались пытками, в отдельных случаях указы, предписывавшие чистота простым священникам, исходили ото князей церкви, покоившихся на объятиях куртизанок.
      Камея привела ему получи и распишись воспоминания победы Александра, ружье из фитилем — бойни Писарро [7] , а навершье шлема — религиозные войны, неистовые, кипучие, жестокие. Потом радостные образы рыцарских времен ключом забили изо миланских доспехов вместе с превосходной насечкой да полировкой, а чрез лицо безвыездно вновь блестели глазищи паладина.
      Вокруг был единый океан вещей, измышлений, мод, творений искусства, руин, слагавший для того него бесконечную поэму. Формы, краски, мысли — всегда оживало здесь, так нисколько законченного душе безграмотный открывалось. Поэт долженствует был довершить черновик великого живописца, некоторый приготовил огромную палитру равным образом со щедрой небрежностью смешал сверху ней неисчислимые случайности человеческой жизни. Овладев целым миром, закончив наблюдение стран, веков, царств, новобрачный смертный вернулся ко индивидуумам. Он стал становиться во них, овладевал частностями, обособляясь через жизни наций, которая подавляет нас своей огромностью Вон после этого дремал белый ребенок, уцелевший ото музея Руйша [8] , равным образом сие прелестное существо напомнило ему касательно радостях юных лет. Когда некто смотрел бери чародейный девчачий занавеска какой-то гаитянки, пылкое его рисование рисовало ему картины простой, естественной жизни, чистую наготу истинного целомудрия, наслаждения лени, настолько свойственной человеку, безмятежное век получай берегу прохладного задумчивого ручья, лещадь банановым деревом, которое задаром кормит человека сладкой своей манной.
      Но внезапно, окрыленный перламутровыми отливами бесчисленного множества раковин, зажженный видом звездчатых кораллов, до этих пор пахнувших моряцкий травой, водорослями да атлантическими бурями, некто становился корсаром да облекался во грозную поэзию, запечатленную образом Лары [9] .
      Затем, восхищаясь изящными миниатюрами, лазоревыми золотыми арабесками, которыми был разукрашен дорогостоящий писаный требник, симпатия забывал относительно морские бури. Ласково убаюкиваемый мирными размышлениями, спирт стремился вернуться ко умственному труду, для науке, мечтал что до сытой монашеской жизни, беспечальной равно безрадостной, ложился отдыхать на келье равным образом глядел на стрельчатое ее остановка сверху монастырские луга, сооружение равно виноградники. Перед полотном Тенирса дьявол накидывал держи себя армейский чупрун сиречь а рубище рабочего; ему желательно надернуть для голову нечищеный равным образом накуренный лопух фламандцев, спирт хмелел через выпитого пива, играл со ними во карточная игра да улыбался румяной, обольстительно дебелой крестьянке. Он дрожал ото стужи, видя, что падает снежище сверху картине Мьериса, сражался, глядючи для битву Сальватора Розы. Он любовался иллинойсским томагавком равно чувствовал, в качестве кого ирокезский резак сдирает от него скальп. Увидев чудесную лютню, дьявол вручал ее владелице замка, упивался сладкозвучным романсом, объяснялся прекрасной даме во любви у готического камина, равным образом вечерние полумгла скрывали ее встречный взгляд. Он ловил целое радости, постигал совершенно скорби, овладевал всеми формулами бытия равным образом до такой степени щедрой рукой расточал свою дни равным образом чувства накануне этими призраками природы, под этими пустыми образами, почто постукивание собственных шагов отдавался на его душе, определённо отзыв другого, далекого мира, близко тому в духе гвалт Парижа доносится сверху башни Собора богоматери.
      Подымаясь объединение внутренней лестнице, которая вела во залы второго этажа, дьявол заметил, что-то получи каждой ступеньке стоят либо висят нате стене вотивные щиты [10] , доспехи, оружие, дарохранительницы, украшенные скульптурой, деревянные статуи. Преследуемый самыми странными фигурами, чудесными созданиями, возникшими накануне ним возьми грани смерти да жизни, некто шел средь очарований грезы. Усомнившись в конечном счете во собственном своем существовании, некто своевольно уподобился сим диковинным предметам, в качестве кого так сказать став безграмотный тотально умершим да безграмотный тотально живым. Когда некто вошел на новые залы, начинало смеркаться, так казалось, что-то сверкание да малограмотный нужен в целях сверкающих золотом да серебром сокровищ, сваленных немного погодя грудами. Самые дорогие причуды расточителей, промотавших множество равным образом умерших во мансардах, были представлены получай этом обширном базар человеческих безумств. Чернильница, которая обошлась на сто тысяч франков, а следом была продана ради сто су, лежала рядком замка вместе с секретом, стоимости которого было бы когда-то хватает ради выкупа короля с плена. Род человечный являлся после этого кайфовый всей пышности своей нищеты, умереть и безвыгодный встать всей славе своей гигантской мелочности. Стол черного дерева, приличный поклонения художника, пластованный по мнению рисункам Жана Гужона, стоивший некогда нескольких парение работы, был, возможно, приобретен по мнению цене осиновых дров. Драгоценные шкатулки, мебель, сделанная руками фей, — по сию пору набито было семо в духе попало.
      — Да у вам здесь миллионы! — воскликнул ранний человек, дойдя перед комнаты, завершавшей длинную анфиладу зал, которые художники минувшего века разукрасили золотом да скульптурами.
      — Вернее, миллиарды, — заметил тайный приказчик. — Но сие до оный поры что, поднимитесь возьми четвертый этаж, видишь после вам увидите!
      Незнакомец последовал ради своим проводником, достиг четвертой галереи, равным образом вслед за тем накануне его усталыми глазами ступенчато прошли картины Пуссена, изумительная палладиум Микеланджело, прелестные пейзажи Клода Лоррена, эскиз Герарда Доу, подобная странице Стерна, полотна Рембрандта, Мурильо, Веласкеса, мрачные равным образом яркие, в качестве кого рамаяна Байрона; дальше — античные барельефы, агатовые чаши, великолепные ониксы… Словом, в таком случае были работы, способные зажечь от кого мерзит для труду, наваливание шедевров, могущее взволновать охлофобия ко искусствам равно стукнуть энтузиазм. Он дошел накануне «Девы» Рафаэля, же Рафаэль ему надоел, равно вершина кисти Корреджо, просившая внимания, эдак да отнюдь не добилась его. Бесценная античная урна с порфира, рельефы которой изображали самую причудливую на своей вольности римскую приапею, утешение какой-то Коринны, неграмотный вызвала у него ничего, в дополнение беглой улыбки. Он задыхался почти обломками пятидесяти исчезнувших веков, чувствовал себя больным с всех сих человеческих мыслей; некто был истерзан роскошью да искусствами, подавлен этими воскресающими формами, которые, как бы некие чудовища, возникающие у него по-под ногами соответственно воле злого гения, вызывали его получай непрекращающийся поединок.
      Похожая своими прихотями держи современную химию, которая сводит до сей времени существующее ко газу, никак не вырабатывает ли человеческая воротила ужасные яды, в один миг сосредоточивая во себя совершенно своя радости, идеи равно силы? И невыгодный вследствие этого ли гибнет воз людей, что-нибудь их убивают своего рода духовные кислоты, как враг с коробочки отравляющие всегда их существо?
      — Что на этом ящике? — спросил юный человек, войдя на разносившийся кабинетик — последнее скопище доблестный славы, человеческих усилий, причуд, богатств, — да указал рукой держи великоватый тетрагональный чемодан красного дерева, неясный получи и распишись серебряной цепи.
      — О, разъяснение через него у хозяина! — из таинственным видом сказал гладкий приказчик. — Если вас благоугодно любоваться эту картину, моя особа осмелюсь обеспокоить хозяина.
      — Осмелитесь?! — удивился несовершеннолетний человек. — Разве ваш домохозяин который князь?
      — Да я, право, никак не знаю, — отвечал приказчик. Минуту смотрели они корешок получай друга, тот и другой удивленные во равной мере. Затем, сочтя тишина незнакомца после пожелание, продавец оставил его одного во кабинете.
      Пускались ли ваш брат когда-нибудь во нескончаемость пространства равным образом времени, читая геологические сочинения Кювье? Уносимые его гением, парили ли ваша милость надо бездонной пропастью минувшего, правильно поддерживаемые рукой волшебника? Когда во различных разрезах равно различных слоях, во монмартрских каменоломнях да на уральском сланце обнаруживаются ископаемые, чьи остаток относятся ко временам допотопным, воротила испытывает страх, игбо пизда ней приоткрываются миллиарды лет, состояние народов, безвыгодный всего только исчезнувших с слабой памяти человечества, же забытых инда нерушимым божественным преданием, да лишь только пустяк минувшего, скопившийся для поверхности земного шара, образует почву во неудовлетворительно фута глубиною, дающую нам дары флоры равно хлеб. Разве Кювье малограмотный крупнейший певец нашего века? Лорд Байрон словами воспроизвел шатание души, однако неумирающий свой природовед [11] воссоздал миры подле помощи выбеленных временем костей; близко Кадму [12] , некто отстроил города рядом помощи зубов, некто снова населил тысячи лесов всеми чудищами зоологии по причине нескольким кускам каменного угля; восстановил поколения гигантов в соответствии с одной только что ноге мамонта. Образы встают, растут равным образом на соответствии вместе с исполинским своим ростом меняют обличье аж областей. В своих цифрах некто поэт; спирт великолепен, в некоторых случаях для семи приставляет нуль. Не произнося искусственных магических слов, дьявол воскрешает небытие; возлюбленный откапывает частицу гипса, замечает бери ней след равным образом восклицает: «Смотрите! „ Мрамор становится неожиданно животным, кончина — жизнью, открывается общностный мир! После неисчислимых династий гигантских созданий, затем рыбьих племен равно моллюсковых кланов появляется в конце концов разряд человеческий, ублюдок грандиозного типа, сраженного, бытийствовать может, создателем. Воодушевленные мыслью ученого, пред которым воскресает прошлое, сии жалкие люди, рожденные вчера, могут влезть на хаос, завести песню безграничный песня да начертать себя былые судьбы вселенной на виде обратно обращенного Апокалипсиса. Созерцая сие жуткое воскрешение, совершаемое голосом одного единственного человека, автор проникаемся жалостью ко пирушка крохе, которая нам предоставлена во безыменной бесконечности, общей по всем статьям сферам, проникаемся жалостью для этой минуте жизни, которую пишущий сии строки именуем время. Как бы погребенные подо обломками стольких вселенных, наша сестра вопрошаем себя: для чему наша слава, наша ненависть, наша любовь? Если нам предопределено сделаться во будущем неосязаемой точкой, нужно ли брать нате себя гнёт бытия? И вот, вырванные с почвы нашего времени, пишущий сии строки перестаем жить, ноне далеко не войдет холуй равно отнюдь не скажет: «Графиня приказала передать, что-нибудь симпатия ждет вас“.
      При виде чудес, явивших молодому человеку сполна пилотированный нам мир, воротила его изнемогла, вроде изнемогает суть у философа, в некоторых случаях некто занят научным рассмотрением таблица неведомого; сильнее, нежели рано или поздно бы ведь ни было, желательно ему в настоящий момент умереть, да дьявол упал во курульное креслице [13] , предоставив своим взорам ошибаться по мнению фантасмагориям этой панорамы прошлого.
      Картины озарились, головы дев ему улыбнулись, статуи приняли обманчивую окраску жизни. Втянутые во пляску тою лихорадочною тревогой, которая, аккуратно хмель, бродила во его больном мозгу, сии произведения перед покровом тени ожили, зашевелились равно как вихрь понеслись предварительно ним; любой фарфоровый уродец строил ему гримасу, у людей, изображенных держи картинах, вежды опустились, так чтобы одарить отоспаться глазам. Все сии фигуры вздрогнули, вскочили, сошли со своих мест — кто именно грузно, кто такой легко, кто такой грациозно, который неуклюже, во зависимости с своего нрава, свойства да строения. То был неведомый непонятный шабаш, подобающий тех чудес, что-нибудь видел проктолог Фауст возьми Брокене. Но сии оптические явления, порожденные усталостью, напряжением взгляда либо причудливостью сумерек, безграмотный могли устрашить незнакомца. Ужасы жизни были отнюдь не властны по-над душой, свыкшейся вместе с ужасами смерти. Он поскорее ажно поощрял своим насмешливым сочувствием нелепые странности сего нравственного гальванизма, чудеса да и только которого соединились не без; последними мыслями, до сей времени поддерживавшими во незнакомце ощущеньице бытия. Вокруг него царило до такой степени глубокое молчание, что такое? по малом времени симпатия осмелился довериться сладостным мечтам, образы которых понемножку темнели, чудесно изменяя приманка оттенки объединение мере угасания дня.
      Свет, покидая небо, зажег на борьбе не без; в ночное время новый красноватый отблеск; новобрачный куверта поднял голову равно увидел легко прокомментированный скелет, кой со сомнением качнул своим черепом по правую сторону налево, в качестве кого бы говоря:
      «Мертвецы тебя пока что неграмотный ждут». Проведя рукой по части лбу, в надежде удалить сон, новобрачный засранец четко ощутил прохладное дуновение, нечто пушистое коснулось его щеки, да некто вздрогнул. Чуть слышным звоном отозвались стекла, да некто подумал, что такое? сия холодная, пахнувшая могильными тайнами приветливость исходила через летучей мыши. Еще одно секунда подле расплывающихся отблесках заката спирт смутно различал окружавшие его призраки; дальше сполна текущий картина был поглощен сплошным мраком. Ночь — час, сужденный им в целях смерти, — наступила внезапно. После сего во поток некоторого времени дьявол всецело безвыгодный воспринимал нуль земного — ибо ли, зачем погрузился во глубокое раздумье, благодаря тому что ли, который держи него напала сонливость, вызванная утомлением равно роем мыслей, раздиравших ему сердце. Вдруг ему почудилось, что такое? энский сердитый альт окликнул его, равным образом возлюбленный вздрогнул, в качестве кого буде бы промежду горячечного кошмара его бросили на пропасть» Он закрыл глаза: лучи яркого света ослепляли его; дьявол видел, равно как что-то около в мраке загорелся красноватый круг, во центре которого находился какой-то старичок, стоявший со лампою во руке равно направлявший сверху него свет. Не слышно было, как бы дьявол вошел; симпатия молчал да отнюдь не двигался. В его появлении было вещь магическое. Даже самый геройский человек, равно тот, наверное, вздрогнул бы со сна присутствие виде сего старичка, вышедшего, казалось, изо соседнего саркофага. Необычайный новожен блеск, оживлявший неподвижные зенки у сего подобия призрака, исключал мнение относительно каком-нибудь сверхъестественном явлении; постоянно а во оный немногословный промежуток, почто отделил сомнамбулическую проживание ото жизни реальной, свой неизвестный оставался во состоянии философского сомнения, предписываемого Декартом, равно вне воли подпал подина сила неизъяснимых галлюцинаций, тайны которых либо отвергает наша гордыня, либо попусту изучает беспомощная наша наука.
      Представьте себя сухонького, худенького старичка, облаченного во черный как смоль вельветовый халат, приостановленный толстым шелковым шнуром. На голове у него была бархатная ермолка, в свой черед черная, из-под которой со обоих сторон выбивались длинные седые пряди; возлюбленная облегала череп, резкой линией окаймляя лоб. Халат окутывал цилиндр нечто вроде просторного савана — следовательно было лишь только лицо, узкое равно бледное. Если бы невыгодный костлявая, похожая получи палку, обернутую на материю, рука, которую старина вытянул, направляя держи молодого человека полный сверкание лампы, позволяется было бы подумать, зачем сие личико повисло на воздухе. Борода от проседью, подстриженная клинышком, скрывала подбородок сего странного существа, придавая ему однообразие со теми еврейскими головами, которыми во вкусе натурой пользуются художники, рано или поздно хотят показать вид Моисея. Губы были таково бесцветны, в такой степени тонки, почто только что подле особом внимании позволяется было размежевать линию рта в его белом лице. Высокий наморщенный лоб, щеки, поблекшие равно впалые, неумолимая холодность маленьких зеленых глаз, лишенных бровей равно ресниц, — всегда сие могло вселить незнакомцу мысль, сколько вышел с очки Взвешиватель золота, развернутый Герардом Доу. Коварство инквизитора, изобличаемое морщинами, которые бороздили его ланиты равным образом лучами расходились у глаз, свидетельствовало по части глубоком знании жизни. Казалось, смертный данный обладает безданно-беспошлинно попадать в точку мысли самых скрытных людей да обмануть его невозможно. Знакомство из нравами всех народов земного шара равно весь их дианойя сосредоточивались на его холодной душе, близко тому, равно как произведениями целого таблица были завалены пыльные залы его лавки. Вы прочли бы получи и распишись его лице ясное флегматичность всевидящего бога тож а горделивую мощь безвыездно видевшего человека. Живописец, придав ему соответствующее фраза двумя взмахами кисти, был в состоянии бы изменить сие харя во шедевральный отражение предвечного отца или — или а во глумливую маску Мефистофеля, затем что бери его лбу запечатлелась возвышенная мощь, а бери устах — зловещая насмешка. Обратив на порошина возле помощи своей огромной правительство совершенно невзгоды человеческие, он, по-видимому, убил равным образом земные радости.
      Умирающий вздрогнул, почувствовав, сколько настоящий бородатый ум обитает во сферах, чуждых миру, равным образом живет с годами один, безграмотный радуясь, поелику у него перевелся чище иллюзий, невыгодный скорбя, игбо некто сейчас неграмотный ведает наслаждений. Старик стоял неподвижный, непоколебимый, наравне звезда, окруженная светлою мглой. Его деньги глаза, исполненные какого-то спокойного лукавства, казалось, освещали круг душевный, приближенно но во вкусе его кенотрон светила во этом таинственном кабинете.
      Таково было странное зрелище, захватившее внезапно молодого человека — убаюканного было мыслями об смерти да причудливыми образами — во оный момент, в некоторых случаях возлюбленный открыл глаза. Если спирт был ошеломлен, если бы дьявол поверил во сей иллюзия малограмотный рассуждая, в духе клоп нянькиным сказкам, так сие ересь подобает припаять тому покрову, что простерли по-над его жизнью да рассудком мрачные мысли, нервирование взбудораженных нервов, жестокая драма, сцены которой всего-навсего зачем доставили ему мучительное наслаждение, сходное из тем, какое заключено во опиуме. Это зрение было ему на Париже, держи набережной Вольтера, на XIX веке — во таком месте равно во такое время, когда-когда чародейство невозможна. Находясь объединение соседству вместе с тем домом, идеже скончался бог французского неверия [14] , суще учеником Гей-Люссака [15] равным образом Араго [16] , презирая безвыездно фокусы, проделываемы власти, незнакомец, очевидно, поддался обаянию поэзии, которому до этого времени пишущий сии строки то и дело поддаемся во вкусе бы для того того, с тем избежать горьких истин, приводящих на отчаяние, да сказать картель всемогуществу божию. Итак, волнуемый необъяснимыми предчувствиями какой-то необычайной власти, дьявол вздрогнул быть виде сего света, близ виде сего старика; тревога его было есть преимущество на держи то, какое ты да я однако испытывали прежде Наполеоном, какое пишущий сии строки не вдаваясь в подробности испытываем на присутствии великого человека, блистающего гением равно облеченного славою.
      — Вам благоугодно понимать рисунок Иисуса Христа кисти Рафаэля? — учтиво спросил его старик; во звучности его внятного, отчетливого голоса было что-нибудь металлическое.
      Он поставил лампу получай фрагмент колонны так, что-то вызывающий подозрение шкатулка был освещен со всех сторон.
      Стоило купцу возговорить священные имена Иисуса Христа равным образом Рафаэля, наравне несовершеннолетний личность во всем своим видом стихийно выразил любопытство, что такое? старик, кроме сомнения, да ожидал, вследствие чего почто дьявол словно по мановению волшебной палочки но надавил пружину. Вслед вслед за тем дверца красного дерева неслышно скользнула во выемку, открыв крашенина восхищенному взору незнакомца. При виде сего бессмертного творения симпатия забыл постоянно диковины лавки, капризы своего сна, вновь стал человеком, признал во старике земное существо, кардинально живое, ни на волос отнюдь не фантастическое, вдругорядь стал обретаться на мире реальном. Благостная нежность, тихая чёткость божественного лика словно по мановению волшебного жезла а подействовали держи него. Некое фимиам пролилось от небес, рассеивая те адские муки, которые жгли его вплоть до мозга костей. Голова спасителя, казалось, выступала изо мрака, переданного черным фоном; фон лучей сиял вкруг его волос, ото которых равно как личиной равно исходил таковой свет; его чело, каждая палочка его лица исполнены были красноречивой убедительности, изливавшейся потоками. Алые уста что лже- лишь только аюшки? произнесли обещание жизни, равно созерцатель искал его отзвука на воздухе, допытываясь его священного смысла, вслушивался на тишину, вопрошал по отношению нем грядущее, обретал его во уроках минувшего. Евангелие передавалось спокойной простотой божественных очей, на которых искали себя прибежища смятенные души. Словом, всю католическую религию позволяется было прочитать на кроткой равным образом прекрасной улыбке, выражавшей, казалось, так изречение, ко которому она, каста религия, сводится: «Любите союзник друга! « Картина вдохновляла получай молитву, учила прощению, заглушала себялюбие, пробуждала постоянно уснувшие добродетели. Обладая преимуществами, свойственными очарованию музыки, сие труд Рафаэля подчиняло вы властным чарам воспоминаний, равным образом радость было полным — по части художнике ваш брат забывали. Впечатление сего чуда пока что усиливалось очарованием света: мгновениями казалось, что-нибудь воротила движется вдали, посредь облака.
      — Я дал после сие ткань столько золотых монет, как долго сверху нем уместилось, — не май месяц сказал торговец.
      — Ну ась? ж, получается — смерть! — воскликнул несовершеннолетний человек, пробуждаясь ото мечтаний. Слова старика вернули его для роковому жребию, равным образом хорошенько неуловимых выводов спирт спустился со высот последней надежды, вслед которую было ухватился, — Aral Недаром твоя милость ми показался подозрительным, — проговорил старик, схватив обе грабли молодого человека и, на правах на тисках, сдавливая ему запястья одной рукой.
      Незнакомец плохо улыбнулся этому недоразумению равным образом сказал кротким голосом:
      — Не бойтесь, спич так тому и быть в рассуждении моей смерти, а далеко не относительно вашей… Почему бы ми невыгодный сознаться во невинном обмане? — продолжал он, взглянув получай обеспокоенного старика. — До наступления ночи, в некоторых случаях пишущий эти строки могу утопиться, малограмотный привлекая внимания толпы, ваш покорнейший слуга пришел глянуть бери ваши богатства. Кто безвыгодный простил бы сего последнего наслаждения ученому равно поэту?
      Недоверчиво слушая мнимого покупателя, купец окинул пронзительным взглядом его угрюмое лицо. Успокоенный искренним тоном его печальных речей или, являться может, прочитав во его поблекших чертах зловещие знаки его участи, быть виде которых вскоре пред тем вздрогнули игроки, возлюбленный отпустил его руки; одначе подозрительность, свидетельствовавшая насчёт житейском опыте, согласно меньшей мере столетнем, отнюдь не вовсе его оставила: нетщательно протянув руку для поставцу, как бы якобы всего только интересах того с намерением получи него опереться, дьявол вынул оттеда кинжал да сказал:
      — Вы, вероятно, лета три служите поверх штата на казначействе равно до этого времени до этого времени далеко не нате жалованье?
      Незнакомец невыгодный был в состоянии выдержать с улыбки равным образом хреново покачал головой.
      — Ваш священник непомерно дерзостно попрекал вы тем, ась? вас появились возьми свет?
      А может быть, ваша сестра потеряли честь?
      — Если бы моя персона поистине был посеять честь, моя персона бы безвыгодный расставался не без; жизнью.
      — Вас освистали во театре Фюнамбюль? Вы принуждены вырабатывать куплеты, с намерением проплатить после погребальный обряд вашей любовницы? А может быть, вам томит неутоленная тяготение для золоту? Или ваша сестра желаете выиграть скуку? Словом, какое погрешность толкает вам для смерть?
      — Не ищите объяснений середи тех будничных причин, которыми объясняется подавляющая самоубийств. Чтобы освободить себя ото дело отмыкать вас неслыханные мучения, которые горько отдать словами, скажу лишь, который автор впал на глубочайшую, гнуснейшую, унизительную нищету. Я безграмотный собираюсь выпрашивать ни помощи, ни утешений, — добавил дьявол от дикой гордостью, противоречившей его предшествующим словам.
      — Хэ-хэ! — Эти двуха слога, произнесенные стариком где бы ответа, напоминали дребезжание трещотки. Затем спирт продолжал:
      — Не принуждая вам вопиять ко мне, безвыгодный заставляя вы краснеть, неграмотный подавая вас ни французского сантима, ни левантского парата, ни сицилийского тарена, ни немецкого геллера, ни русской копейки, ни шотландского фартинга, ни единого сестерция равным образом обола таблица древнего, ни единого пиастра нового мира, неграмотный предлагая вы ни плошки ни золотом, ни серебром, ни медью, ни бумажками, ни билетами, аз многогрешный хочу вы выработать богаче, могущественнее, влиятельнее любого конституционного монарха.
      Молодой персона подумал, ась? преддверие ним старик, впавший во детство; ошеломленный, спирт безвыгодный знал, в чем дело? ответить.
      — Оглянитесь, — сказал перекупщик и, схватив неожиданно лампу, направил ее освещение в стену, противоположную той, сверху которой висела картина. — Посмотрите сверху эту шагреневую кожу, — добавил он.
      Молодой индивидуальность вскочил от места равным образом не без; некоторым удивлением обнаружил по-над своим креслом висевший сверху стене участок шагрени, далеко не свыше лисьей шкурки; в области необъяснимой держи основной суждение причине шевро сия промежду глубокого мрака, царившего на лавке, испускала лучи, так блестящие, что такое? не возбраняется было хватить ее ради маленькую комету. Юноша со недоверием приблизился ко тому, сколько выдавалось из-за талисман, с него это станется спасти его с несчастий, равно рассмеялся на душе. Однако, побуждаемый в корне законным любопытством, спирт наклонился, в надежде обсосать кожу со всех сторон, равно открыл естественную причину ее странного блеска. Черная зернистая зеркало шагрени была где-то тщательно отполирована равно отшлифована, прихотливые прожилки получай ней были в такой мере чисты равным образом отчетливы, что, сиречь фасеткам граната, каждая припухлость этой восточной кожи бросала фашина ярких отраженных лучей. Математически аккуратно определив причину сего явления, некто изложил ее старику, же оный за ответа иезуитски улыбнулся. Эта усмешка превосходства навела молодого ученого возьми мысль, что-то дьявол является жертвой шарлатанства. Он безграмотный хотел утаскивать из с лица во могилу лишнюю загадку и, равно как ребенок, некоторый спешит увидеть тайна мадридского двора своей новой игрушки, амором перевернул кожу.
      — Ага! — воскликнул он. — Тут экземпляр печати, которую сверху Востоке называют Соломоновой.
      — Вам возлюбленная известна? — спросил торговец, два-три раза выпустив изо ноздрей покров равно передав сим вяще мыслей, нежели был в состоянии бы заявить самыми выразительными словами.
      — Какой амплуа поверит этой химере? — воскликнул зеленый человек, затронутый немым равным образом полным ехидного издевательства в шутку старика. — Разве вас малограмотный знаете, который чуть суеверия Востока приписывают вещь священное мистической форме равно лживым знакам этой эмблемы, якобы бы наделенной сказочным могуществом? Укорять меня на данном случае на наивности у вы далеко не вяще оснований, нежели ежели бы спич шла по отношению сфинксах равным образом грифах, прожитие которых на мифологическом смысле вплоть до некоторой степени допускается.
      — Раз вас востоковед, — продолжал старик, — то, может быть, прочтете сие изречение?
      Он поднес лампу ко самому талисману, тот или иной изнанкою ввысь держал ранний человек, равно обратил его заинтересованность бери знаки, оттиснутые сверху клеточной текстильные изделия этой чудесной кожи так, правильно они своим существованием были обязаны тому животному, которое в дни оны облекала кожа.
      — Должен сознаться, — заметил незнакомец, — пишущий эти строки безграмотный могу объяснить, каким образом ухитрились что-то около в глубине оттиснуть сии буквы сверху коже онагра.
      И возлюбленный всеми фибрами души обернулся для столам, заваленным редкостями, наравне бы ища вещь глазами.
      — Что вы нужно? — спросил старик.
      — Какой-нибудь инструмент, с тем надрезать шагрень да выяснить, оттиснуты сии буквы либо но вделаны.
      Старик подал незнакомцу стилет, — оный взял его равным образом попытался надрезать кожу во томище месте, идеже были начертаны буквы; а от случая к случаю симпатия снял утонченный прослойка кожи, буквы опять появились, столько отчетливые равно впредь до того не отличить получи и распишись те, которые были оттиснуты получи и распишись поверхности, в чем дело? держи миг ему показалось, предлогом кордуан да малограмотный срезана.
      — Левантские мастера владеют секретами, известными исключительно им одним, — сказал он, из каким-то беспокойством взглянув получи восточное изречение.
      — Да, — отозвался старик, — отпустило целое валить в людей, нежели получи бога.
      Таинственные трепотня были расположены во таком порядке, сколько означало:
 
       Обладая мною, твоя милость будешь не бедовать отсутствием
       всем, однако житьё твоя бросьте состоять
       мне. Так нравиться богу. Желай — равно желания
       твои будут исполнены. Но соразмеряй
       приманка желания со своей
       жизнью. Она — здесь. При
       каждом желании ваш покорный слуга буду
       убывать, как бы твои дни.
       Хочешь властвовать мною?
       Бери. Бог тебя
       услышит.
       Да достаточно
       так!
 
      — А ваш брат мельком читаете по-санскритски! — сказал старик. — Верно, побывали во Персии иначе а во Бенгалии?
      — Нет, — отвечал новобракосочетавшийся человек, со любопытством ощупывая эту символическую равно весть странную кожу, вполне негибкую, пусть даже небольшую толику напоминавшую металлическую пластинку.
      Старый антикварий опять двадцать пять поставил лампу бери колонну равным образом бросил получай молодого человека взгляд, совершенный холодной иронии да в духе бы говоривший: «Вот симпатия сделано равным образом безграмотный думает умирать! «
      — Это шутка? Или тайна? — спросил молодка незнакомец.
      Старик покачал головой да серьезным тоном сказал:
      — Не знаю, ась? вы ответить. Грозную силу, даруемую сим талисманом, мы предлагал людям больше энергичным, чем вы, но, посмеявшись по-над загадочным влиянием, какое возлюбленная должна была бы выказать получи их судьбу, никто, всё-таки ж, малограмотный захотел поставить на кон включить договор, до того роковым образом предлагаемый неведомой ми властью. Я со ними согласен, — мы усомнился, воздержался и…
      — И инда никак не пробовали? — прервал его молодожен человек.
      — Пробовать! — воскликнул старик. — Если бы вам стояли нате Вандомской колонне, попробовали бы ваш брат устремиться вниз? Можно ли остановить школа жизни? Делил ли кто-нибудь кончина сверху доли? Прежде нежели проникнуть во настоящий кабинет, ваша сестра приняли намерение убрать из собой, только беспричинно вам начинает помещаться где сия это останется между кем равным образом отвлекает ото мысли что до смерти. Дитя! Разве какой угодно ваш дата невыгодный предложит вас загадки, сильнее занимательной, нежели эта? Послушайте, что-то ваш покорнейший слуга вы скажу. Я видел сластолюбивый патио регента [17] . Как вы, моя персона был между тем на нищете, пишущий эти строки просил милостыню; тем безвыгодный не так автор дожил поперед ста двух парение равным образом стал миллионером; злосчастье одарило меня богатством, невежество научило меня.
      Сейчас ваш покорный слуга вы во кратких словах открою великую тайну человеческой жизни.
      Человек истощает себя безотчетными поступками, — с подачи них-то да иссякают литература его бытия. Все комплекция сих двух причин смерти сводятся ко две глаголам бредить чем да мочь. Между этими двумя пределами человеческой деятельности находится иная формула, коей обладают мудрецы, равным образом ей обязан мы счастьем моим равным образом долголетием. Желать сжигает нас, а уметь — разрушает, так нюхать дает нашему слабому организму мочь все время оставаться на спокойном состоянии. Итак, желание, другими словами хотение, вот ми мертво, убито мыслью; мероприятие либо мощность свелось ко удовлетворению требований мой организма. Коротко говоря, автор сосредоточил свою житьё невыгодный во сердце, которое может фигурировать разбито, безграмотный во ощущениях, которые притупляются, хотя на мозгу, который-нибудь неграмотный изнашивается равно переживает все. Излишества далеко не коснулись ни моей души, ни тела. Меж тем моя особа обозрел целый мир. Нога моя ступала до высочайшим горам Азии равно Америки, автор изучил целое человеческие языки, моя особа жил около всяких правительствах. Я ссужал гроши китайцу, взяв во поручительство жмурик его отца, моя особа спал во палатке араба, доверившись его слову, ваш покорнейший слуга подписывал контракты вот всех европейских столицах да не принимая во внимание боязни оставлял свое нет слов во вигваме дикарей; словом, пишущий эти строки добился всего, бо умел по всем статьям пренебречь. Моим единственным честолюбием было — видеть.
      Видеть — никак не стало ли сие знать?.. А знать, новобракосочетавшийся человек, — далеко не как видим ли сие пользоваться интуитивно? Не итак ли сие приотворять самую сущность жизни да по-серьезному входить во нее? Что остается через материального обладания?
      Только идея. Судите же, вроде прекрасна должна взяться общежитие человека, который, суще станет запечатлеть на своей мысли всегда реальности, переносит литература счастья во свою душу равным образом извлекает изо них много идеальных наслаждений, очистив их с всей дольний скверны. Мысль — сие контролька ко во всем сокровищницам, симпатия одаряет вы всеми радостями скупца, только безо его забот. И смотри мы парил надо миром, наслаждения мои вечно были радостями духовными. Мои пиршества заключались на созерцании морей, народов, лесов, гор. Я до сей времени созерцал, только спокойно, никак не предвидя усталости; пишущий эти строки ввек околесица никак не желал, автор исключительно ожидал. Я прогуливался до вселенной, в духе за собственному саду. То, что такое? сыны Земли зовут печалью, любовью, честолюбием, превратностями, огорчениями, — постоянно сие на меня чуть мысли, превращаемые мной во мечтания; возмещение того с целью их ощущать, автор этих строк их выражаю, мы их истолковываю; награду того дай тебе дать разрешение им шамать мою жизнь, аз многогрешный драматизирую их, ваш покорный слуга их развиваю; пишущий эти строки забавляюсь ими, во вкусе будто бы сие романы, которые ваш покорнейший слуга читаю внутренним своим зрением. Я вовеки малограмотный утомляю своего организма да вследствие чего целое единаче отличаюсь крепким здоровьем. Так наравне моя руководитель унаследовала всегда малограмотный растраченные мной силы, в таком случае моя вершина зажиточнее моих складов. Вот где, — сказал он, ударяя себя в области лбу, — вона идеже настоящие миллионы! Я провожу близкие полоса восхитительно: мои шары умеют примечать былое; автор воскрешаю целые страны, картины разных местностей, ожидание океана, прекрасные образы истории. У меня глотать воображаемый сераль, идеже мы обладаю всеми женщинами, которые ми невыгодный принадлежали. Часто аз многогрешный вновь вижу ваши войны, ваши революции равно размышляю по части них. О, во вкусе но избрать лихорадочное, мимолетное восторг каким-нибудь телом, паче или — или не в такого типа степени цветущим, формами, паче иначе говоря не столь округлыми, во вкусе а избрать разорение всех ваших обманчивых надежд — высокой пар строить вселенную на своей душе; беспредельному наслаждению складываться безо опутывающих уз времени, помимо помех пространства; наслаждению — однако объять, целое видеть, погнуться надо краем мира, с намерением задавать вопросы кое-кто сферы, в надежде вслушиваться богу? Здесь, — громовым голосом воскликнул он, указывая получи шагреневую кожу, — иметь возможность равным образом домогаться чего соединены! Вот они, ваши социальные идеи, ваши чрезмерные желания, ваша невоздержность, ваши радости, которые убивают, ваши скорби, которые заставляют ютиться через силу напряженной жизнью, — так-таки боль, может быть, лакомиться никак не почто иное, что предельное наслаждение. Кто был способным бы предначертать границу, идеже разврат становится болью да идеже глоссалгия остается уже сладострастием? Разве живейшие лучи решетка идеального далеко не ласкают взора, меж тем во вкусе самый незлобивый потемки решетка физического ранит его беспрестанно? Не с познания ли рождается мудрость? И аюшки? кушать безумие, в качестве кого отнюдь не чрезмерность желания тож но могущества?
      — Вот ваш покорный слуга равным образом хочу жить, неграмотный предвидя меры! — сказал незнакомец, хватая шагреневую кожу.
      — Берегитесь, несовершеннолетний человек! — со невероятной живостью воскликнул старик.
      — Я посвятил свою бытье науке равным образом мысли, только они невыгодный способны были пусть даже прокормить меня, — отвечал незнакомец. — Я малограмотный хочу взяться обманутым ни проповедью, достойной Сведенборга [18] , ни вашим восточным амулетом, ни милосердным вашим старанием сдержать меня во этом мире, идеже существо с целью меня побольше невозможно. Так вот, — добавил он, надрывно сдавливая амулет во руке да смотря сверху старика, — пишущий эти строки хочу царственного, роскошного пира, вакханалии, достойной века, на котором все, говорят, усовершенствовано! Пусть мои собутыльники будут юны, остроумны да свободны ото предрассудков, веселы предварительно сумасшествия! Пусть сменяются вина, одно другого крепче, искрометнее, такие, ото которых автор будем пьяны три дня! Пусть буква ноченька склифосовский украшена пылкими женщинами! Хочу, чтоб сумасшедший пир увлек нас получай колеснице, запряженной четверкой коней, из-за границы таблица равным образом сбросил нас бери неведомых берегах! Пусть души восходят бери поднебесье иначе но тонут во грязи, — невыгодный знаю, возносятся ли они позднее другими словами падают, ми сие весь равно. Итак, аз многогрешный приказываю мрачной этой силе укрупнить чтобы меня всё-таки радости воедино. Да, ми нужно охватить всегда наслаждения поместья равно неба во одно последнее объятие, а после умереть. Я желаю античных приапей по прошествии пьянства, песен, способных возбудить мертвецов, долгих, безгранично долгих поцелуев, в надежде тон их пронесся надо Парижем, вроде рокот пожара, разбудил бы супругов равно внушил бы им животрепещущий пыл, возвращая божич всем, аж семидесятилетним!
      Тут на ушах молодого безумца, как адскому грохоту, раздался усмешка старика да прервал его столько властно, в чем дело? симпатия умолк.
      — Вы думаете, — сказал торговец, — у меня теперь расступятся половицы, пропуская несравненно убранные столы да гостей вместе с того света? Нет, нет, неразумный новожен человек. Вы заключили договор, сим целое сказано. Теперь целое ваши желания будут сбываться во точности, да вслед вычисление вашей жизни. Круг ваших дней, описанный этой кожей, полноте свертываться целесообразно силе равно числу ваших желаний, через самого незначительного по самого огромного. Брамин, которому моя особа обязан сим талисманом, объяснил ми некогда, который среди судьбою равно желанием его владельца установится таинственная связь. Ваше на певом месте жажда — любовь пошлое, моя особа был в состоянии бы его удовлетворить, же взять под крылышко об этом мы предоставляю событиям вашего нового бытия. Ведь во конце концов вас хотели умереть? Ну почто ж, ваше самоказнь всего отсрочено.
      Удивленный, около разгоряченный тем, сколько текущий ненормальный старина от его полуфилантропическими намерениями, несомненно сказавшимися на этой последней насмешке, продолжал издеваться надо ним, гусь лапчатый воскликнул:
      — Посмотрим, изменится ли моя судьба, нонче ваш покорнейший слуга буду перекочевывать набережную! Но даже если ваша милость малограмотный смеетесь надо несчастным, ведь во отместку ради настолько роковую услугу ваш покорнейший слуга желаю, с намерением вас влюбились во танцовщицу! Тогда вам поймете отрада разгула и, присутствовать может, расточите целое блага, которые ваш брат в такой степени философически сберегали.
      Он вышел, где-то равно никак не услыхав тяжкого вздоха старика, миновал по сию пору залы да спустился за лестнице на сопровождении толстощекого приказчика, кой попусту пытался посветить ему: аноним бежал стремительно, словно бы вор, застанный для месте преступления. Ослепленный каким-то бредом, возлюбленный пусть даже далеко не заметил невероятной податливости шагреневой кожи, которая стала мягкой, как бы перчатка, свернулась во его раздраженно сжимавшихся пальцах да несложно поместилась на кармане фрака, много возлюбленный сунул ее примерно машинально. Выбежав держи улицу, симпатия столкнулся от тремя молодыми людьми, которые шли лапа об руку.
      — Скотина!
      — Дурак!
      Таковы были изысканные приветствия, коими они обменялись.
      — О! Да сие Рафаэль!
      — Здорово! А наша сестра тебя искали.
      — Как, сие вы?
      Три сии дружественные фразеология последовали следовать бранью, как бы всего освещение фонаря, раскачиваемого ветром, упал получай изумленные лица молодых людей.
      — Милый друг, — сказал Рафаэлю зеленый человек, которого дьявол еле-еле малограмотный сбил со ног, — твоя милость пойдешь вместе с нами.
      — Куда да зачем?
      — Ладно, иди, на дороге неграмотный валяется мы тебе расскажу.
      Как ни отбивался Рафаэль, авоська и нахренаська его окружили, подхватили лещадь растопырки и, втиснув его во веселую свою шеренгу, повлекли для мосту Искусств.
      — Дорогой мой, — продолжал его приятель, — автор сих строк целую неделю тебя разыскиваем. В твоей почтенной гостинице «Сен-Кантен», получи и распишись которой, у места сказать, красуется безвыездно та но неизменная вывеска, выведенная красными да черными буквами, аюшки? равным образом кайфовый эпоха Жан-Жака Руссо, твоя Леонарда [19] сказала нам, зачем твоя милость уехал следовать город. Между тем, преимущество же, я никак не были похожи бери людей, пришедших за денежным делам, — судебных приставов, заимодавцев, понятых равным образом тому подобное. Ну, приблизительно вот! Растиньяк видел тебя в канун вечерком на Итальянской опере, автор сих строк приободрились да с самолюбия решили положительно установить, безвыгодный провел ли твоя милость Морана где-нибудь возьми дереве во Елисейских полях, либо далеко не отправился ли во ночлежку, идеже нищие, заплатив двушничек су, спят, прислонившись ко натянутым веревкам, или, может быть, тебе повезло, да твоя милость расположился нате биваке на каком-нибудь будуаре. Мы тебя нигде малограмотный встретили — ни во списках заключенных на тюрьме Сент-Пелажи, ни средь арестантов Ла-Форс! Подвергнув научному исследованию министерства, Оперу, на флэту призрения, кофейни, библиотеки, префектуру, аппарат журналистов, рестораны, театральные прогулочный зал — словом, до этого времени имеющиеся во Париже места, хорошие равно дурные, ты да я оплакивали потерю человека, будет одаренного, так чтобы от равным основанием проявить себя подле дворе тож во тюрьме. Мы уж поговаривали, отнюдь не канонизовать ли тебя на качестве героя Июльской революции! И, честное слово, наш брат сожалели что до тебе.
      Не слушая своих друзей, Рафаэль шел в соответствии с мосту Искусств равно смотрел получи Сену, во бурлящих волнах которой отражались огни Парижа. Над этой рекой, куда ни на есть единаче что-то около намедни хотел некто броситься, исполнялись предсказания старика — время его смерти по части воле рока был отсрочен.
      — И да мы от тобой в самом деле сожалели касательно тебе, — продолжал басить закадыка Рафаэля. — Речь так тому и быть об одной комбинации, на которую автор включили тебя как бы человека выдающегося, так вкушать такого, каковой умеет далеко не значиться ни из чем.
      Фокус, складывающийся во том, в чем дело? конституциональный грильяж исчезает из-под королевского кубка, проделывается нынче, золотой друг, со большей торжественностью, нежели эпизодически бы так ни было. Позорная монархия, свергнутая народным героизмом, была особой дурного поведения, со которой не грех было позубоскалить равным образом попировать, же супруга, именующая себя Родиной, сварлива равно добродетельна: хочешь, безвыгодный хочешь, принимай размеренные ее ласки. Ведь твоя милость знаешь, сила перешла изо Тюильри ко журналистам, а смета переехал на второй гетто — изо Сен-Жерменского предместья держи Шоссе д"Антен [20] . Но во а ты, может быть, неграмотный знаешь: правительство, ведь вкушать банкирская да адвокатская аристократия, сделавшая родину своей специальностью, наравне прежде священники — монархию, почувствовало желательность обманывать добродетельный запошивочный раса новыми словами равно старыми идеями, соответственно образцу философов всех школ да ловкачей всех времен. Словом, слово изволь об том, чтоб влагать видение королевски-национальные, доказывать, который народ становятся значительно счастливее, когда-когда платят биллион двести миллионов равным образом тридцатник три сантима родине, имеющей своими представителями господ таких-то моя персона таких-то, нежели тогда, эпизодически платят они биллион сто миллионов да девять сантимов королю, кой чем автор говорит я. Словом, основывается газета, имеющая на своем распоряжении добрых двести-триста тысяч франков, на целях создания оппозиции, способной утолить неудовлетворенных минуя особого вреда интересах национального правительства короля-гражданина [21] .
      И вот, разок наша сестра смеемся равным образом по-над свободой равным образом по-над деспотизмом, смеемся по-над религией равным образом надо неверием равно крат родина на нас — сие столица, идеже идеи обмениваются да продаются соответственно столько-то вслед строку, идеже кажинный день-деньской приносит вкусные обеды да многочисленные зрелища, идеже кишат продажные распутницы, идеже ужины заканчиваются утром, идеже любовь, вроде извозчичьи кареты, отдается напрокат; однажды город на берегах Сены издревле склифосовский самым пленительным с всех отечеств — отечеством радости, свободы, ума, хорошеньких женщин, прохвостов, доброго вина, идеже булава правления никогда в жизни неграмотный хорош особенно весьма чувствоваться, благодаря тому что что такое? я стоим рядышком тех, у кого некто во руках… мы, истинные приверженцы бога Мефистофеля, подрядились перекрашивать общественное мнение, переодевать актеров, прибивать новые доски для правительственному балагану, жаловать капли доктринерам, приводить старых республиканцев, освежать бонапартистов, одарять провиантом центр, так целое сие присутствие книжка условии, воеже нам было позволено греготать втихомолку по-над королями да народами, заменять в соответствии с вечерам утреннее свое мнение, направлять веселую долгоденствие получи манер Панурга сиречь лежать more orientali (На ориентальный мир (лат. )) в мягких подушках. Мы решили предоставить тебе бразды правления сего макаронического да шутовского царства, а отчего ведем тебя из первых рук получи прошенный обед, для основателю упомянутой газеты, банкиру, почившему с дел, который, отнюдь не зная, несравненно ему помещать золото, хочет разменять его получи и распишись остроумие. Ты будешь принят вслед за тем как бы брат, наш брат провозгласим тебя припеваючи вольнодумцев, которые ни аза безвыгодный боятся да проникновенно угадывают ожидание Австрии, Англии либо России прежде, нежели Россия, владычица морей другими словами альпийская республика возымеют какие бы ведь ни было намерения! Да, да мы из тобой назначаем тебя верховным повелителем тех умственных сил, которые поставляют миру всяких Мирабо, Талейранов, Питтов, Меттернихов — словом, всех ловких Криспинов [22] , играющих кореш вместе с другом сверху судьбы государств, как бы простые смертные играют во домино в рюмку киршвассера. Мы изобразили тебя самым бесстрашным борцом изо всех, кому в свое время иногда драка врукопашную вместе с разгулом, от сим изумительным чудовищем, которое жаждут затребовать бери противоборство постоянно смелые умы; ты да я утверждали даже, зачем ему прежде этих пор вновь безвыгодный посчастливилось тебя победить. Надеюсь, твоя милость нас малограмотный подведешь. Тайфер, свой амфитрион, обещал обставить жалкие разгул наших крохотных современных Лукуллов. Он полно богат, так чтобы внести величие пустякам, аристократизм равным образом обвораживание — пороку… Слышишь, Рафаэль? — прерывая свою речь, спросил оратор.
      — Да, — отвечал несовершеннолетний человек, дивившийся невыгодный столько исполнению своих желаний, в какой мере тому, на правах раскованно сплетались события.
      Поверить во магическое буксир некто безвыгодный мог, только его изумляли случайности человеческой судьбы.
      — Однако твоя милость произносишь «да» здорово уныло, как следует думаешь что касается смерти своего дедушки, — обратился ко нему непохожий его спутник.
      — Ах! — вздохнул Рафаэль этак простодушно, который сии писатели, мечта несовершеннолетний Франции, рассмеялись. — Я думал во в отношении чем, авоська и нахренаська мои: ты да я для пути для тому, так чтобы начинать плутами крупный руки! До этих пор я творили беззакония, да мы не без; тобой бесчинствовали средь двумя выпивками, судили в рассуждении жизни на пьяном виде, оценивали людей равным образом события, переваривая обед. Невинные в деле, я были дерзки в слова, же теперь, заклейменные раскаленным железом политики, автор сих строк отправляемся нате великую каторгу равным образом утратим затем наши иллюзии. Ведь равным образом тому, кто именно верит сейчас лишь только на дьявола, дозволяется оплакивать ювенильный рай, промежуток времени невинности, от случая к случаю автор сих строк религиозно открывали рот, с целью жалостливый пастырь дал нам увидеть святое теле христово. Ах, дорогие мои друзья, разве нам такое восторг доставляли первые наши грехи, таково сие потому, зачем у нас уже были угрызения совести, которые украшали их, придавали им остроту равно смак, — а теперь…
      — О, теперь, — вставил главный собеседник, — нам остается…
      — Что? — спросил другой.
      — Преступление…
      — Вот слово, высокое, равно как виселица, равно глубокое, как бы Сена, — заметил Рафаэль.
      — О, твоя милость меня невыгодный понял!.. Я говорю по части преступлениях политических. Нынче, из самого утра, ваш покорный слуга стал не дают клониться ко сну лавры лишь только заговорщикам. Не знаю, доживет ли буква моя штуки вплоть до завтра, а ми легко душу воротит через этой бесцветной жизни во условиях нашей цивилизации — жизни однообразной, вроде рельсы железной дороги, — меня влекут для себя такие несчастья, наравне те, почто испытали французы, отступавшие с Москвы, заботы «Красного корсара» [23] , живот контрабандистов. Раз нет слов Франции недостает сильнее монахов-картезианцев, моя особа жажду соответственно крайней мере Ботани-бэй [24] , сего своеобразного лазарета чтобы маленьких лордов Байронов, которые, скомкав жизнь, в духе салфетку со временем обеда, обнаруживают, что такое? готовить им чище нечего, — неужто только лишь раззадорить пал во своей стране, открыть доступ себя пулю на лоб, зайти во республиканский соглашение или — или взыскивать войны…
      — Эмиль, — из жаром начал противоположный товарищ Рафаэля, — честное слово, отнюдь не прощай Июльской революции, автор сделался бы священником, жил бы животной жизнью где-нибудь на деревенской глуши и…
      — И весь круг число читал бы требник?
      — Да.
      — Хвастун!
      — Читаем но автор газеты!
      — Недурно к журналиста! Но молчи, как-никак народ вкруг нас — сие наши подписчики. Журнализм, видишь ли ли, стал религией современного общества, равным образом тогда достигнут прогресс.
      — Каким образом?
      — Первосвященники ничего отнюдь не обязаны верить, ей-ей да язык тоже…
      Продолжая беседовать, в духе добрые малые, которые века еще изучили «De viris illustribus» [25] , они подошли ко особняку получи и распишись улице Жубер.
      Эмиль был журналист, бездельем стяжавший себя пуще славы, чем отдельные люди — удачами. Смелый критик, комик да колкий, спирт обладал всеми достоинствами, какие могли свыкнуться вместе с его недостатками. Насмешливый да откровенный, симпатия произносил тысячу эпиграмм на штифты другу, а из-за зенки защищал его без страха да честно. Он смеялся надо всем, ажно надо своим будущим. Вечно сидя вне денег, он, вроде целое люди, безграмотный лишенные способностей, был в силах завязнуть на неописуемой лени равным образом внезапно бросал одно-единственное слово, стоившее целой книги, для ревность тем господам, у которых во целой книге безграмотный было ни одного живого слова. Щедрый для обещания, которых отродясь неграмотный исполнял, спирт ес себя изо своей удачи да славы подушку равно безмятежно почивал сверху лаврах, рискуя таким образом получай старости парение вырваться из объятий морфея во богадельне. При во всех отношениях книжка ради друзей возлюбленный уходи бы бери плаху, похвалялся своим цинизмом, а был простодушен, на правах дитя, работал но лишь только соответственно вдохновению или — или ради куска хлеба.
      — Тут да нам перепадет, в области выражению мэтра Алькофрибаса [26] , малая капля вместе с пиршественного стола, — сказал симпатия Рафаэлю, указывая для ящики со цветами, которые украшали лестницу своей зеленью равно разливали благоуханье.
      — Люблю, когда-когда холл славно натоплена равным образом убрана богатыми коврами, — заметил Рафаэль. — Это диво в Франции. Чувствую, который аз многогрешный после этого возрождаюсь.
      — А там, наверху, пишущий сии строки выпьем равно посмеемся, небогатый муж Рафаэль. И до настоящий поры как! — продолжал Эмиль. — Надеюсь, я выйдем победителями по-над всеми этими головами!
      И возлюбленный насмешливым жестом указал нате гостей, входя на залу, блиставшую огнями равно позолотой; словно по мановению волшебного жезла а их окружили молодое поколение люди, пользовавшиеся на Париже наибольшей известностью. Об одном с них говорили во вкусе относительно новом таланте — первая его nature-morte поставила его во безраздельно шпалеры не без; лучшими живописцами времен Империи. Другой только лишь почто отважился издать адски яркую книгу, проникнутую своего рода литературным презрением да открывавшую под современной школой новые пути. Скульптор, суровое личико которого соответствовало его мужественному гению, беседовал вместе с одним с тех холодных насмешников, которые, глядючи по части обстоятельствам, или — или ни во кусок безвыгодный хотят испытывать превосходства, тож признают его всюду. Остроумнейший с наших карикатуристов, со взглядом лукавым да языком язвительным, ловил эпиграммы, воеже отдать их штрихами карандаша. Молодой равным образом отважный писатель, лучше, нежели кто-нибудь другой, схватывающий главное политических идей равным образом шутя, во двух-трех словах, способный явить сущность какого-нибудь плодовитого автора, разговаривал вместе с поэтом, кой затмил бы всех своих современников, буде бы обладал талантом, равным за силе его ненависти для соперникам. Оба, стараясь увиливать да правды равным образом лжи, обращались товарищ для другу со сладкими, льстивыми словами. Знаменитый музыкант, взяв си бемоль, саркастически утешал молодого политического деятеля, какой-никакой без году неделю низвергся не без; трибуны, а безграмотный причинил себя никакого вреда. Молодые писатели вне стиля стояли подле не без; молодыми писателями сверх идей, прозаики, жадные вплоть до поэтических красот, — подле от прозаичными поэтами. Бедный сен-симонист, хватит за глаза бесхитростный интересах того, с целью веровать на свою доктрину, с чувства милосердия примирял сии несовершенные существа, по всем видимостям желая учинить изо них монахов своего ордена. Здесь были, наконец, два-три ученых, созданных на того, воеже атмосферу беседы азотом [27] , равным образом порядочно водевилистов, готовых на любую один момент просверкнуть эфемерными блестками, которые, сиречь искрам алмаза, отнюдь не светят равным образом безвыгодный греют. Несколько парадоксалистов, скрытно посмеиваясь по-над теми, кто такой разделял их презрительное alias но восторженное позиция ко людям да обстоятельствам, еще повели обоюдоострую политику, рядом помощи которой они вступают на бунт сравнительно не без; чем всех систем, отнюдь не становясь ни возьми чью сторону.
      Знаток, единовластно с тех, который ничему далеко не удивляется, кто такой сморкается кайфовый миг каватины на Итальянской опере, первым кричит «браво! «, возражает всякому высказавшему свое суд перед него, был поуже на этом месте да повторял чужие остроты, выдавая их вслед за приманка собственные. У пятерых изо собравшихся гостей была будущность, десятку предначертано было допроситься тот или иной прижизненной славы, а почто предварительно остальных, ведь они могли, на правах любая посредственность, спародировать знаменитую измышления Людовика XVIII: единство да пренебрежение [28] .
      Амфитрион находился во состоянии озабоченной веселости, естественной с целью человека, потратившего сверху пир двум тысячи экю. Он много раз обращал невыдержанный взгляд ко дверям залы — вроде бы из призывом ко запоздавшим гостям.
      Вскоре появился тучный человечек, встреченный лестным гулом приветствий, — сие был нотариус, некоторый в качестве кого крат во сие утро завершил сделку в соответствии с изданию новой газеты. Лакей, экипированный на черное, отворил двери просторной столовой, равным образом всё-таки двинулись тама вне церемоний, с намерением одолжить предназначенные им места вслед огромным столом. Перед тем по образу удалиться с гостиной, Рафаэль бросил держи нее заключительный взгляд. Его горячка во самом деле исполнилось во точности. Всюду, несравнимо ни посмотришь, сусаль равным образом шелк. При свете дорогих канделябров из бесчисленным множеством свечей сверкали мельчайшие детали золоченых фризов, тонкая отделка бронзы равным образом роскошные цвет мебели. Редкостные дары флоры во художественных жардиньерках, сооруженных с бамбука, изливали сладостное благоухание. Все, вплоть вплоть до драпировок, дышало далеко не бьющим во штифты изяществом, вот во всех отношениях было вещь очаровательно-поэтичное, бог знает что такое, что-нибудь подобает чрезвычайно работать сверху фантазия бедняка.
      — Сто тысяч ливров дохода — приятный интерпретация для катехизису, они мистически помогают нам претворять взгляды на вещи морали на жизнь! — со вздохом сказал Рафаэль. — О да, моя добродетель значительнее отнюдь не согласна ступать пешком! Для меня пока что гнильца — сие мансарда, потертое платье, серая боливар по зиме равно долги швейцару… Ах, побыть бы на такого типа роскоши год, даже если полгода, а позже — умереть! По крайней мере автор этих строк изведаю, выпью вплоть до дна, поглощу тысячу жизней!
      — Э, твоя милость принимаешь вслед за удача карету биржевого маклера! — возразил слушавший его Эмиль. — Богатство лихо наскучит тебе, поверь: твоя милость заметишь, аюшки? оно лишает тебя внутренние резервы становиться выдающимся человеком. Колебался ли когда-нибудь скульптор в ряду бедностью богатых да богатством бедняков! Разве таким людям, наравне мы, безвыгодный нужна вечная борьба! Итак, приготовь родной желудок, взгляни, — сказал он, жестом указывая в столовую преуспевающего банкира, имевшую величественный, райский, баюкальный вид. — Честное слово, свой гостеприимный исключительно из-за нас равным образом утруждал себя накоплением денег. Не диалект ли сие губки, пропущенной натуралистами на ряду полипов? Сию губку надлежит с прохладцей выжимать, заблаговременно нежели ее высосут наследники!
      Взгляни, вроде важно выдержан школа барельефов, украшающих стены! А люстры равно картины, — что-то после роскошь, что за вкус! Если вверяться завистникам да тем, который претендует получи навык пружин жизни, Тайфер убил нет слов сезон революции одного немца равным образом единаче двух человек, в качестве кого будто — своего лучшего друга равно мама сего лучшего друга. А ну-ка, пойди раскрыть преступника во убеленном сединами почтенном Тайфере! На обличье спирт добряк. Посмотри, на правах искрится серебро, да в чем дело? вы отдельный блистательный его гнюс — сие резак во душа в целях хозяина дома?.. Оставь, пожалуйста! С таким но успехом позволено рассказать во Магомета. Если человек права, значит, число засранец не без; душой да талантом собрались на этом месте пользу кого того, с намерением глотать черево да горькую экстравазат целой семьи… а да мы от тобой оба, чистые, восторженные молодой люди, станем соучастниками преступления! Мне свербит вызвать у нашего банкира, неподкупный ли некто человек…
      — Не сейчас! — воскликнул Рафаэль. — Подождем, рано или поздно дьявол бросьте в сосиску пьян. Сначала пообедаем.
      Два друга со забавы ради уселись. Сперва и оный и другой торговец взглядом, опередившим слово, заплатил оброк восхищения роскошной сервировке длинного стола; самобранка сияла белизной, во вкусе лишь только в чем дело? свежевыпавший снег, симметрически возвышались накрахмаленные салфетки, увенчанные золотистыми хлебцами, кристалл сверкал, как бы звезды, переливаясь всеми цветами радуги, огни свечей век скрещивались, блюда подо серебряными крышками возбуждали голод равно любопытство. Слов почитай никак не произносили. Соседи переглядывались. Лакеи разливали мадеру. Затем в всей славе своей появилась первая перемена; симпатия оказала бы девичий цвет блаженной памяти Камбасересу, его прославил бы Брийа-Саварен. Вина, бордоские равно бургундские, белые равным образом красные, подавались от королевской щедростью. Эту первую пакет пиршества изумительный всех отношениях не запрещается было сопоставить от экспозицией классической трагедии. Второе махинация оказалось немножечко многословным. Все краски серьезно выпили, меняя корень зла по мнению своему вкусу, равно в некоторых случаях уносили остатки великолепных блюд, поуже начались бурные споры; кое у кого бледные лбы покраснели, у иных носы еще принимали багровый цвет, ланиты пылали, тараньки блестели. На этой заре опьянения объяснение невыгодный вышел до нынешний поры изо границ приличия, тем не менее со всех уст помаленьку стали нарушаться шутки равно остроты; впоследствии сплетни тихонько подняло змеиную свою головку да заговорило медоточивым голосом; скрытные натуры затаив дыхание прислушивались во надежде невыгодный утратить рассудка. Ко дальнейший перемене умы поуже разгорячились. Все ели равно говорили, говорили равным образом ели, пили, далеко не остерегаясь обилия возлияний, — по того корень зла были приятны нате влечение равно душисты равно что-то около заразителен был пример. Чтобы склонить гостей, Тайфер велел передать ронские первопричина жестокой крепости, горячащее токайское, в возврасте ударяющий на голову руссильон. Сорвавшись, согласно правилам обувь почтовой кареты, поскакавшие через станции, молодое племя люди, подстегиваемые искорками шампанского, с нетерпением ожидавшегося, зато расточительно налитого, пустили нестандартный лоб широк гарцевать во пустоте тех рассуждении, которым миздрюшка малограмотный внемлет, принялись дать огласку истории, неграмотный находившие себя слушателей, во сотый единожды задавали вопросы, беспричинно равным образом остававшиеся минус ответа. Одна токмо шабаш говорила вот целый нестандартный зычный голос, состоявший изо множества невнятных криков, нараставших, наравне усиление у Россини. Затем начались лукавые тосты, бахвальство, дерзости. Все стремились шика дать неграмотный умственными своими дарованиями, хотя способностью драться вместе с винными бочонками, бочками, чанами. Казалось, у всех было за неуд голоса. Настал момент, нет-нет да и господа заговорили безвыездно разом, а челядь заулыбались. Когда парадоксы, облеченные сомнительным блеском, равно вырядившиеся во буффонадный платье истины стали попадать в аварию наперсник из другом, пробивая себя посторонись насквозь крики, через частные определения свида да окончательные приговоры, через каждый вздор, в духе на сражении скрещиваются ядра, пули равно картечь; текущий устный сумбур, за пределами всякого сомнения, заинтересовал бы философа странностью высказываемых мыслей, захватил бы политического деятеля причудливостью излагаемых систем общественного устройства. То была пастель да атлас одновременно. Философские теории, религии, моральные понятия, непохожие по-под разными широтами, правительства — словом, постоянно великие преимущества разума человеческого пали подо косою, так но длинною, как бы волос Времени, и, пожалуй, запрещено было решить, находится ли симпатия на руках опьяневшей мудрости или — или а опьянения.
      Подхваченные своего рода бурей, сии умы, как следует волны, бьющиеся об утесы, готовы были, казалось, ослабить по сию пору законы, посреди которыми плавают цивилизации, — равно таким образом, самочки того малограмотный зная, выполняли волю бога, оставившего во природе поле добру равным образом злу да хранящего во тайне доминанта их непрестанной борьбы. Яростный равно фиглярский таковой препирательство был настоящим шабашем рассуждении. Между грустными шутками, которые отпускали без дальних слов мелкота Революции присутствие рождении газеты, равным образом суждениями, которые высказывали веселые пьяницы близ рождении Гаргантюа, была целая пропасть, отделяющая девятнадцатый времена с шестнадцатого: тот, смеясь, подготовлял разрушение, выше- — смеялся внутри развалин.
      — Как семья иди бери все хорошо стороны того молодого человека? — спросил нотариус, указывая возьми Рафаэля. — Мне послышалось, его называют Валантеном.
      — По-вашему, спирт нетрудно Валантен? — со несерьезно воскликнул Эмиль. — Нет, извините, возлюбленный — Рафаэль дескать Валантен! Наш чернобыльский бройлер — получи черном нива милый смелый во серебряной короне, со красными когтями равным образом клювом, равным образом изумительный девиз:
      «Non cecidh animus! « («Дух малограмотный ослабел! « (лат. )). Мы — малограмотный некоторый подкидыш, наш брат — потомок императора Валента, родоначальника всех Валантинуа, основателя Балансы французской да Валенсии испанской, да мы со тобой — правый преемник Восточной империи. Если наш брат позволяем Махмуду главенствовать во Константинополе, приближенно сие объединение нашей доброй воле, а в свой черед из-за недостатком денег равно солдат.
      Эмиль вилкою изобразил во воздухе корону по-над головой Рафаэля. Нотариус задумался получай минуту, а кроме сызнова начал пить, сделав явственный жест, которым он, казалось, признавал, почто никак не на его администрация присоединить ко своей клиентуре Валенсию, Балансу, Константинополь, Махмуда, императора Валента равно тип Валантинуа.
      — В разрушении муравейников, именуемых Вавилоном, Тиром, Карфагеном тож Венецией, раздавленных ногою прохожего великана, безграмотный надлежит ли испытывать предостережение, сделанное человечеству некоей насмешливой силой? — сказал Клод Виньон, настоящий раб, приобретенный про того, так чтобы играть комедию собой Боссюэ [29] , за червон су ради строчку.
      — Моисей, Сулла, Людовик Четырнадцатый, Ришелье, Робеспьер равным образом Наполеон, фигурировать может, совершенно они — единовластно равным образом оный а человек, ещё равным образом заново появляющийся промежду различных цивилизаций, в качестве кого странница получай небе, — отозвался энский балланшист [30] .
      — К чему познавать провидение? — заметил заготовитель баллад Каналис.
      — Ну уж, провидение! — прервав его, воскликнул знаток. — Нет ни аза нате свете паче растяжимого.
      — Но Людовик Четырнадцатый погубил хлеще народу рядом копание водопроводов интересах госпожи мол Ментенон, нежели Конвент чтобы справедливого распределения податей, вследствие установления единства законов, вследствие национализации равным образом равного дележа наследства, — разглагольствовал Массоль, новобрачный человек, ставший республиканцем лишь только потому, ась? хуй его фамилией недоставало односложной частицы.
      — Кровь ради вы меньше вина, — возразил ему Моро, промышленный барин от берегов Уазы. — Ну, а нате этот-то однова ваша сестра оставите людям головы возьми плечах?
      — Зачем? Разве начала социального примерно безвыгодный стоят нескольких жертв?
      — Бисиу! Ты слышишь? Сей барин республиканец полагает, что-нибудь вершина вишь того помещика приличный из-за жертву! — сказал новобракосочетавшийся личность своему соседу.
      — Люди да действие — ничто, — несмотря для икоту, продолжал улучшать свою теорию республиканец, — лишь только во политике да на философии поглощать идеи да принципы.
      — Какой ужас! И вы далеко не экая досада хорэ повесить ваших друзей за одного какого-то «де»?..
      — Э, человек, годный сверху угрызения совести, да глотать всамделишный преступник, народ у него кушать некоторое мысль касательно добродетели, в этом случае на правах Петр Великий другими словами феодал Альба — сие системы, а пират Монбар — сие организация.
      — А безвыгодный может ли артель быть лишенный чего ваших «систем» равно ваших «организаций»? — спросил Каналис.
      — О, разумеется! — воскликнул республиканец.
      — Меня тошнит ото вашей дурацкой Республики! Нельзя ничтоже сумняшеся резать каплуна, дабы далеко не откопать на нем аграрного закона.
      — Убеждения у тебя превосходные, сердечный мои Брут, наполненный трюфелями! Но твоя милость напоминаешь мой лакея: сей прост в духе правда что-то около бесчеловечно одержим манией опрятности, что, с твоего позволения моя особа ему фильтровать мое туалет получи родной лад, ми пришлось бы гулять голышом.
      — Все ваш брат скоты! Вам нужно вычищать нацию зубочисткой, — заметил преданный Республике господин. — По-вашему, юстиция опаснее воров.
      — Хе, хе! — отозвался законовед Дерош.
      — Как они скучны со своей политикой! — сказал нотариус Кардо. — Закройте дверь. Нет того багаж да таковой добродетели, которые стоили бы примерно одной лекарство крови. Попробуй автор сих строк на полном серьезе вычислить резервы истины — равно она, пожалуй, окажется банкротом.
      — Конечно, жалкий подлунный мир отпустило доброй ссоры равно обходится куда как дешевле.
      Поэтому целое речи, произнесенные со трибуны вслед за мешок лет, автор отдал бы вслед за одну форель, вслед сказку Перро не ведь — не то вслед за кроки Шарле.
      — Вы совсем правы!.. Передайте-ка ми спаржу… Ибо во конце концов вольность рождает анархию, бестолочь приводит ко деспотизму, а произвол возвращает для свободе. Миллионы существ погибли, таково да безвыгодный добившись торжества ни одной с сих систем. Разве сие отнюдь не нет ничего святого круг, во котором всегда хорошенького понемножку описывать круги добронравный мир? Когда куверта думает, в чем дело? дьявол что-либо усовершенствовал, получи и распишись самом деле симпатия нашел всего перестановку.
      — Ого! — вскричал водевилист Кюрси. — В таком случае, господа, ваш покорный слуга поднимаю фужер вслед за Карла Десятого, отца свободы!
      — А ужели неверно? — сказал Эмиль. — Когда во законах — деспотизм, во нравах — свобода, да наоборот.
      — Итак, выпьем вслед тупость власти, которая дает нам столько администрация по-над глупцами! — предложил банкир.
      — Э, приятный мой. Наполеон по части крайней мере оставил нам славу! — вскричал мореплавательный офицер, ни в жизнь безграмотный плававший после этого Бреста.
      — Ах, известность — третьяк невыгодный. Стоит дорого, сохраняется плохо. Не проявляется ли на ней себялюбие великих людей, круглым счетом а вроде на благополучие — самолюбивость глупцов?
      — Должно быть, ваша сестра весть счастливы…
      — Кто основной огородил близкие владения, тот, вероятно, был слабым человеком, поскольку через общества выигрыш всего только людям хилым. Дикарь равно мыслитель, находящиеся нате разных концах духовного мира, в равной степени страшатся собственности.
      — Мило! — вскричал Кардо. — Не бай собственности, на правах могли бы наш брат оформлять нотариальные акты!
      — Вот горошек, офигенно вкусный!
      — А получи нижеупомянутый число священника нашли мертвым…
      — Кто говорит относительно смерти?.. Не шалите из нею! У меня дядюшка…
      — И конечно, ваш брат примирились из неизбежностью его кончины.
      — Разумеется…
      — Слушайте, господа!.. СПОСОБ УБИТЬ СВОЕГО дядюшку. тсс! (Слушайте, слушайте! ) Возьмите раньше дядюшку, толстого равным образом жирного, до крайней мере семидесятилетнего, — сие первый вид дядюшек. (Всеобщее оживление. ) Накормите его лещадь каким-нибудь предлогом паштетом с гусиной печенки…
      — Ну, у меня дядек длинный, сухопарый, скаредный да воздержный.
      — О, такие дядюшки — чудовища, злоупотребляющие долголетием!
      — И вот, — продолжал господин, выступивший не без; речью в рассуждении дядюшке, — на так промежуток времени во вкусе возлюбленный достаточно окунаться пищеварению, объявите ему относительно несостоятельности его банкира.
      — А когда выдержит?
      — Дайте ему хорошенькую девочку!
      — А ежели он?.. — сказал другой, делая меньший знак.
      — Тогда сие никак не дядюшка… Дядюшка — сие в области существу своему живчик.
      — В голосе Малибран хана двум ноты.
      — Нет!
      — Да!
      — Aral Ага! Да да недостает — безвыгодный ко этому ли сводятся однако рассуждения сверху религиозные, политические да литературные темы? Человек — шут, танцующий по-над пропастью!
      — Послушать вас, мы — дурак?
      — Напротив, сие потому, который вам меня отнюдь не слушаете.
      — Образование — вздор! Господин Гейнфеттермах насчитывает от бога миллиарда отпечатанных томов, а следовать всю бытие не дозволяется продекламировать свыше ста пятидесяти тысяч. Так вот, объясните мне, аюшки? итак выражение «образование».
      Для одних цивилизация состоит на том, чтоб знать, в духе звали доброезжая Саша Македонского сиречь который дога господина Дезаккор звали Беросилло, да никак не пользоваться убеждения в отношении тех, который впервой придумал передавать цех иначе говоря но изобрел фарфор. Для других оказываться образованным — знать выкрасть духовное завещание равным образом стать известным честным, всеми любимым равным образом уважаемым человеком, только ни крошечки невыгодный во том, в надежде съежить пора (да сызнова повторно равным образом быть пяти отягчающих вину обстоятельствах), а затем, возбуждая всеобщую злоба равно презрение, взять вместе с места загибаться для Гревскую площадь.
      — Натан останется?
      — Э, его сотрудники — толпа неглупый!
      — А Каналис?
      — Это безмерный человек, малограмотный будем барабанить по отношению нем.
      — Вы пьяны!
      — Немедленное произведение конституции — упрощение умов. Искусства, науки, памятники — всегда изъедено эгоизмом, этой современной проказой. Триста ваших буржуа, сидя для скамьях Палаты, будут вдумываться всего по части посадке тополей.
      Деспотизм, действуя беззаконно, совершает великие деяния, а свобода, соблюдая законность, никак не дает себя труда содеять и так бы самые малые деяния.
      — Ваше взаимное муштрование фабрикует двуногие монеты в области сто су, — вмешался одних мыслей абсолютизма. — В народе, нивелированном образованием, сплетня исчезают.
      — Однако безвыгодный на томик ли состоит план общества, воеже защитить зажиточность каждому? — спросил сен-симонист.
      — Будь у вам полтинник тысяч ливров дохода, вас равным образом согласну малограмотный стали бы об народе. Вы охвачены благородным стремлением помочь человечеству?
      Отправляйтесь получай Мадагаскар: вслед за тем ваша сестра найдете ничтожный свеженький народец, сенсимонизируйте его, классифицируйте, посадите его на банку, а у нас бы ведь ни был привольно входит во свою ячейку, на правах кол во ямку. Швейцары тогда — швейцары, глупцы — глупцы, равно для того производства во сие сословие блистает своим отсутствием необходимости во коллегиях святых отцов.
      — Вы карлист [31] !
      — А отчего бы равно нет? Я люблю деспотизм, спирт подразумевает известного рода безразличие для людям. Я невыгодный питаю ненависти для королям. Они круглым счетом забавны!
      Царствовать во Палате, на тридцати миллионах миль ото солнца, — сие что-нибудь ей-ей значит!
      — Резюмируем во общих чертах аллюр цивилизации, — говорил ученый, пытаясь промыть мозги невнимательного скульптора, равно пустился на рассуждения что до первоначальном развитии человеческого общества равным образом что до первобытных народах:
      — При возникновении народностей преобладание было во известном смысле господством материальным, единым, грубым, впоследствии, от образованием крупных объединений, стали укорениться правительства, прибегая ко паче иначе не в такого склада мере ловкому разложению первичной власти. Так, во глубокой древности беда сколько была сосредоточена во руках теократии: дестур действовал равно мечом равно кадильницей.
      Потом получается неудовлетворительно высших духовных лица: священник равным образом царь. В сегодняшний день эпоха наше общество, последнее ответ цивилизации, распределило полномочие пропорционально числу всех элементов, входящих на сочетание, равным образом пишущий сии строки имеем профессия из силами, именуемыми промышленностью, мыслью, деньгами, словесностью. И вишь власть, лишившись единства, ведет для распаду общества, чему единственным препятствием служит выгода. Таким образом, я опираемся безграмотный бери религию, отнюдь не бери материальную силу, а держи разум. Но равноценна ли журнал мечу, а взвешивание — действию? Вот на нежели вопрос.
      — Разум целое убил! — вскричал карлист. — Абсолютная раскованность ведет нации для самоубийству; одержав победу, они начинают скучать, будто какой-либо англичанин-миллионер.
      — Что вас нам скажете нового? Нынче ваш брат высмеяли совершенно перспективы власти, хотя сие этак а пошло, по образу не признавать бога! Вы в большинстве случаев ни кайфовый в чем дело? безграмотный верите. Оттого-то выше- период похож получай старого султана, погубившего себя распутством! Ваш лорд Байрон, дойдя поперед последней степени поэтического отчаяния, на конце концов стал прославлять преступления.
      — Знаете, аюшки? автор этих строк вы скажу! — заговорил всё алкоголик Бьяншон. — Большая либо — либо меньшая величина фосфора делает человека гением либо — либо а злодеем, умницей тож а идиотом, добродетельным или — или но преступным.
      — Можно ли таково теоретизировать в рассуждении добродетели! — воскликнул -де Кюрси. — О добродетели, теме всех театральных пьес, развязке всех драм, основе всех судебных учреждений!
      — Молчи, нахал! Твоя добродетель-Ахиллес минус пяты, — сказал Бисиу.
      — Выпьем!
      — Хочешь сохранять пари, ась? пишущий эти строки выпью бутылку шампанского единым духом?
      — Хорош дух! — вскрикнул Бисиу.
      — Они перепились, наравне ломовые, — сказал молодка человек, со серьезным видом поивший собственный жилет.
      — Да, во наше период поэзия правления заключается на том, с тем отдать сила общественному мнению.
      — Общественному мнению? Да тогда сие самая развратная изо всех проституток! Послушать вас, господа моралисты да политики, вашим законам наш брат должны умереть и никак не встать по всем статьям возвращать преференция накануне природой, а общественному мнению — накануне совестью. Да кончайте вы! Все подлинно — да совершенно ложно! Если артель дало нам линтер ради подушек, так сие доброе дело уравновешивается подагрой, по правилам приблизительно но во вкусе суд уравновешивается судебной процедурой, а кашемировые шали порождают насморк.
      — Чудовище! — прерывая мизантропа, сказал Ляна Блонде. — Как можешь твоя милость позорить цивилизацию, в некоторых случаях под тобой настоль восхитительные проступок равно блюда, а твоя милость лично того равным образом смотри свалишься почти стол? Запусти болезнь на эту косулю не без; золочеными копытцами равным образом рогами, а неграмотный кусай своей матери…
      — Чем а автор этих строк виноват, даже если папизм доходит до самого того, что-нибудь во единственный торба сует тысячу богов, даже если Республика кончается завсегда каким-нибудь Наполеоном, кабы объем королевской администрация находятся около в кругу убийством Генриха Четвертого да казнью Людовика Шестнадцатого, разве либерализм становится Лафайетом [32] ?
      — А вам невыгодный обнимались не без; ним во июле?
      — Нет.
      — В таком случае молчите, скептик.
      — Скептики — гоминидэ самые совестливые.
      — У них отсутствует совести.
      — Что ваш брат говорите! У них по части меньшей мере двум совести.
      — Учесть векселя самого неба — вона понятие истинно коммерческая!
      Древние религии представляли собой безграмотный что-то иное, на правах удачное воспитание наслаждения физического; мы, нынешние, да мы вместе с тобой развили душу равно надежду — во томик равным образом прогресс.
      — Ах, братва мои, почему дожидаться через века, насыщенного политикой? — сказал Натан. — Каков был заключение «Истории короля богемского равно семи его замков» [33] — эдакий чудесной повести!
      — Что? — помощью цельный плита крикнул знаток. — Да фактически сие пакет фраз, высосанных с пальца, композиция интересах сумасшедшего дома.
      — Дурак!
      — Болван!
      — Ого!
      — Ага!
      — Они будут драться.
      — Нет.
      — До завтра, доброжелательный государь!
      — Хоть сейчас, — сказал Натан.
      — Ну, ну! Вы обана — храбрецы.
      — Да вы-то далеко не изо храбрых! — сказал зачинщик, — Вот только лишь они нате ногах безграмотный держатся.
      — Ах, может быть, ми равным образом для самом деле неграмотный устоять! — сказал забиячливый Натан, поднимаясь нерешительно, как бы канцелярский змей.
      Он отупело поглядел получай стол, а затем, аккуратно изнуренный своей попыткой встать, рухнул держи стул, опустил голову равно умолк.
      — Вот было бы озорно воевать по причине произведения, которое автор этих строк вовеки малограмотный читал да инда безвыгодный видал! — обратился профессор ко своему соседу.
      — Эмиль, береги фрак, твой припольщик побледнел, — сказал Бисиу.
      — Кант? Еще одиночный шар, раздутый воздухом да кинутый в забаву глупцам!
      Материализм равным образом спиритуализм — сие двум отличные ракетки, которыми шарлатаны на мантиях отбивают одинокий равным образом оный но волан. Бог ли нет слов всем, сообразно Спинозе, либо но всё-таки исходит с бога, сообразно святому Павлу… Дурачье! Отворить или — или но затворить дверка — аль сие невыгодный одно равным образом так а движение! Яйцо с курицы, либо — либо цыпка ото яйца? (Передайте ми утку! ) Вот да весь наука.
      — Простофиля! — крикнул ему ученый. — Твой злоба дня разрешен фактом.
      — Каким?
      — Разве профессорские кафедры были придуманы ради философии, а невыгодный взгляды на вещи чтобы кафедр? Надень фары да ознакомься вместе с бюджетом.
      — Воры!
      — Дураки!
      — Плуты!
      — Тупицы!
      — Где, опричь Парижа, найдете ваш брат столько живой, так скорый воздухообмен мнениями? — воскликнул Бисиу, внезапно перейдя возьми баритон.
      — А ну-ка, Бисиу, изобрази нам тот или другой древний фарс!
      Какой-нибудь шарж, просим!
      — Изобразить вы девятнадцатый век?
      — Слушайте!
      — Тише!
      — Заткните глотки!
      — Ты замолчишь, чучело?
      — Дайте ему вина, равным образом чтобы молчит, мальчишка!
      — Ну, Бисиу, начинай!
      Художник застегнул родной угольный фрак, икта желтые перчатки и, прищурив безраздельно глаз, состроил гримасу, изображая Ревю мол Де Монд [34] , хотя гомон покрывал его голос, этак что такое? изо его хохмаческий речи не позволяется было услышать ни слова. Если никак не девятнадцатый век, где-то соответственно крайней мере журнальчик ему посчастливилось изобразить: да оный равно иной невыгодный слышали собственных слов.
      Десерт был сервирован определённо объединение волшебству. Весь табльдот занял немаленький аппарат золоченой бронзы, вступивший в закон с мастерской Томира. Высокие фигуры, которым именитый маринист придал формы, почитаемые во Европе возвышенно красивыми, держали равно несли получай плечах целые крыша мира клубники, ананасов, свежих фиников, янтарного винограда, золотистых персиков, апельсинов, прибывших возьми пароходе изо Сетубаля, гранатов, плодов изо Китая — словом, всяческие сюрпризы роскоши, чудеса да и только кондитерского искусства, деликатесы самые лакомые, лакомства самые соблазнительные. Колорит гастрономических сих картин стал резче ото блеска фарфора, ото искрящихся золотом каемок, ото изгибов ваз.
      Мох, нежный, во вкусе пенная рясно океанской волны, ярко-зеленый да легкий, увенчивал фарфоровые копии пейзажей Пуссена. Целого немецкого княжества малограмотный хватило бы, с тем забашлять эту наглую роскошь. Серебро, перламутр, золото, пьезокварц во разных видах появлялись снова равным образом еще, хотя затуманенные взоры гостей, сверху которых напала пьяная лихорадочная болтливость, под безвыгодный замечали сего волшебства, достойного восточной сказки. Десертные инструмент внесли семо домашние благоухания равно огоньки, близкий насущно волнующий лятекс равным образом колдовские пары, порождая черт знает что небось умственного миража, могучими путами сковывая ноги, отяжеляя руки. Пирамиды плодов были расхищены, голоса грубели, гук возрастал. Слова звучали невнятно, бокалы разбивались вдребезги, как со узы сорвался гогот взлетал наравне ракета. Кюрси схватил стрелка равно протрубил сбор. То был во вкусе бы сигнал, отображенный самим дьяволом. Обезумевшее сборище завыло, засвистало, запело, закричало, заревело, зарычало. Нельзя было далеко не просиять улыбкой присутствие виде веселых с природы людей, которые внезапно становились мрачны, наравне развязки во пьесах Кребильона, либо — либо но задумчивы, по образу моряки, путешествующие во карете. Хитрецы выбалтывали домашние тайны любопытным, да хоть те их безвыгодный слушали. Меланхолики улыбались, на правах танцовщицы позднее пируэта. Клод Виньон стоял, раскачиваясь с стороны на сторону, верно слон в посудной лавке во клетке. Близкие братва готовы были драться.
      Сходство со зверями, физиологами начертанное бери человеческих лицах равно настоль занятно объясняемое, начинало просматриваться равным образом во движениях равным образом на позах.
      Какой-нибудь Биша [35] , очутись спирт здесь, смиренный да трезвый, ес бы с целью себя готовую книгу. Хозяин дома, чувствуя, в чем дело? симпатия опьянел, отнюдь не решался встать, стараясь сберечь поверхность благонравный равным образом радушный, некто всего только одобрял выходки гостей застывшей для лице гримасой. Его широкое лик побагровело, из чего явствует под лиловым равно страшным, единица принимала отношение во общем движении, клонясь, вроде бриг подле коллатеральный качке.
      — Вы их убили? — спросил его Эмиль.
      — Говорят, смертная смерть короче отменена на целомудрие Июльской революции, — отвечал Тайфер, подняв брови вместе с видом одновр`еменно хитрым равным образом глупым.
      — А далеко не снится ли некто вам? — допытывался Рафаэль.
      — Срок давности еще истек! — сказал потопающий во золоте убийца.
      — И бери его гробнице, — иронически вскричал Эмиль, — мраморщик вырежет: «Прохожий, на парамнезия об нем пролей слезу». О! — продолжал он. — Сто су заплатил бы автор этих строк математику, какой подле помощи алгебраического уравнения доказал бы ми век ада.
      Подбросив монету, дьявол крикнул:
      — Орел — следовать бога!
      — Не глядите! — сказал Рафаэль, подхватывая монету. — Как знать!
      Случай — экой забавник!
      — Увы! — продолжал Эмиля шутовским печальным тоном. — Куда ни ступишь, где хочешь геометрия безбожника иначе «Отче наш» его святейшества папы.
      Впрочем, выпьем! Чокайся! — таков, наверно мне, существо прорицания божественной бутылки на конце «Пантагрюэля».
      — Чему же, вроде неграмотный «Отче наш», — возразил Рафаэль, — обязаны пишущий сии строки нашими искусствами, памятниками, может быть, науками, равно — пока что большее благодеяние! — нашими современными правительствами, идеже пятьсот умов чудесным образом представляют обширное равно плодоносное общество, вдобавок противоположные силы одна другую нейтрализуют, а весь полномочие предоставлена цивилизации, гигантской королеве, заменившей короля, эту древнюю да ужасную фигуру, своего рода лжесудьбу, которую единица нашел посредником в ряду небом равно самим собою? Перед на лицо стольких достижений безверие возможно скелетом, который-нибудь шиш безапелляционно безграмотный порождает. Что твоя милость бери сие скажешь?
      — Я думаю что до потоках крови, пролитых католицизмом, — безучастно ответил Эмиль. — Он проник во наши жилы, во наши сердца, — непосредственно межнациональный потоп. Но который делать! Всякий размышляющий смертный полагается выходить перед стягом Христа. Только Иисус освятил успех духа надо материей, некто единственный открыл нам поэзию мира, служащего посредником среди нами равно богом.
      — Ты думаешь? — спросил Рафаэль, улыбаясь пьяной равно какой-то неопределенной улыбкой. — Ладно, с целью нам себя далеко не компрометировать, провозгласим популярный тост: Diis ignotis (Неведомым богам (лат. )).
      И они осушили чаши — чаши науки, углекислого газа, благовоний, поэзии да неверия.
      — Пожалуйте на гостиную, напиток бодрости подан, — объявил дворецкий.
      В таковой одну секунду почти не безвыездно регулы блуждали во часть сладостном преддверии рая, идеже аристократия разума гаснет, идеже тело, освободившись ото своего тирана, предается получай свободе бешеным радостям. Одни, достигнув апогея опьянения, хмурились, улучшенно пытаясь уцепиться следовать мысль, которая удостоверила бы им собственное их существование; другие, осовевшие оттого, почто стол у них переваривалась вместе с трудом, отвергали всякое движение. Отважные ораторы до этот поры произносили неясные слова, ум которых ускользал через них самих. Кое-какие припевы единаче звучали, в точности постукивала машина, соответственно необходимости завершающая свое перестановка — сие бездушное сходство жизни. Суматоха необыкновенно сочеталась вместе с молчанием. Тем безвыгодный менее, услыхав бас слуги, тот или иной взамен хозяина возвещал новые радости, менструация направились на залу, увлекая да поддерживая корешок друга, а кое-кого ажно неся получи руках. На секунда орда остановилась во дверях, неподвижная да очарованная. Все наслаждения котомка побледнели до тем возбуждающим зрелищем, которое предлагал гостеприимный во утеху самых сладострастных с человеческих чувств. При свете горящих на лимонный люстре свечей, кругом стола, уставленного золоченым серебром, серия женщин скоропостижно предстала прежде остолбеневшими гостями, у которых лупилки заискрились, по образу бриллианты.
      Богаты были уборы, а пока что зажиточнее — ослепительная женская красота, на пороге которой меркли всё-таки вот так клюква сего дворца. Страстные взоры дев, пленительных, в духе феи, сверкали резче потоков света, зажигавшего отблески получи и распишись штофных обоях, получи белизне мрамора да красивых выпуклостях бронзы. Сердца пламенели рядом виде развевающихся локонов равно разно привлекательных, когда как характерных поз. Глаза окидывали изумленным взглядом пеструю гирлянду цветов, перемежаясь вместе с сапфирами, рубинами равным образом кораллами, контур черных ожерелий сверху белоснежных шеях, чухалка шарфы, колыхающиеся, в духе полымя маяка, горделивые тюрбаны, соблазняюще скромные туники… Этот дворец обольщал любые взоры, услаждал любые прихоти. Танцовщица, застывшая на очаровательной позе подо волнистыми складками кашемира, казалась обнаженной. Там — незамутненный газ, в этом месте — искристый шелк скрывал тож обнаруживал таинственные совершенства.
      Узенькие ножки говорили в отношении любви, пасть безмолвствовали, свежие да алые. Юные девицы были такого склада тонкой подделкой около невинных, робких дев, что, казалось, инда прелестные их волосоньки дышат богомольной чистотою, а самочки они — светлые видения, которые остались считанные часы развеются с одного дуновения. А затем красавицы аристократки со надменным выражением лица, а на сущности вялые, во сущности хилые, тонкие, изящные, склоняли головы вместе с таким видом, в качестве кого лже- до сей времени никак не всегда королевские милости были ими распроданы. Англичанка — кипень равно девственный эрлифтный образ, сошедший от облаков Оссиана [36] , походила бери ангела печали, получи и распишись речь совести, бегущей через преступления. Парижанка, весь благолепие которой во ее неописуемой грации, гордая своим туалетом равно умом, вот всеоружии всемогущей своей слабости, гибкая равным образом сильная, гудок бессердечная да бесстрастная, хотя умеющая неискренне производить всё-таки роскошь страшный равно копировать однако оттенки нежности, — да симпатия была получи и распишись этом опасном собрании, идеже блистали опять же итальянки, со виду беспечные, дышащие счастьем, однако сроду малограмотный теряющие рассудка, равным образом пышные нормандки от великолепными формами, да черноволосые южанки со прекрасным разрезом глаз. Можно было подумать, который созванные Лебелем версальские красавицы, ранее не без; утра приведя на подготовленность всегда приманка приманки, явились сюда, точно бы сбор восточных рабынь, пробужденных голосом купца равным образом готовых получи и распишись заре исчезнуть. Застыдившись, они растерянно теснились окрест стола, наравне пчелы, гудящие на улье. Боязливое их смятение, во котором был равно перекоры равным образом кокетство, — всё-таки купно представляло с лица безграмотный в таком случае с расчетцем соблазн, неграмотный ведь невольное демонстрирование стыдливости. Быть может, чувство, ввек вдрызг безграмотный обнаруживаемое женщиной, повелевало им укутываться на плащ-палатка добродетели, воеже вложить сильнее очарования равным образом остроты разгулу порока. И видишь соглашение Тайфера, казалось, был осужден получай неудачу.
      Необузданные мужской элемент раньше одновременно покорились царственному могуществу, которым облечена женщина. Шепот восхищения пронесся, вроде нежнейшая музыка. В эту нокаут пристрастие вновь безвыгодный сопутствовала их опьянению; наместо того так чтобы любить урагану страстей, гости, захваченные нежданно на побудь на месте слабости, отдались утехам сладостного экстаза. Художники, послушные голосу поэзии, господствующей надо ними всегда, принялись со наслаждением усваивать изысканную красоту сих женщин нет слов всех ее тончайших оттенках. Философ, вызванный мыслью, которую, вероятно, породила выделяемая шампанским углекислота, вздрогнул, по зрелом размышлении об несчастьях, которые привели семо сих женщин, когда-то достойных, бытовать может, самого чистого поклонения. Каждая изо них, вероятно, могла бы изложить кровавую драму. Почти безвыездно они носили во себя адские муки, влачили вслед собою воспоминание в рассуждении мужеский неверности, что до нарушенных обетах, в отношении радостях, отнятых нуждой. Гости учтиво приблизились ко ним, завязались разговоры, настоль а разнообразные, в качестве кого да характеры собеседников.
      Образовались группы. Можно было подумать, что-то сие салон во порядочном доме, идеже молодой девушки равно дамы общепринято предлагают гостям впоследствии обеда кофе, московад да ликеры, облегчающие чревоугодникам тяжкий произведение переваривания пищи.
      Но смотри местами послышался смех, шум разговоров усиливался, голоса стали громче. Оргия, только что было укрощенная, грозила опять пробудиться. Смены тишины да шума чем-то напоминали симфонию Бетховена.
      Как лишь только двуха друга сели возьми пластичный диван, ко ним без дальних разговоров подошла высокая девушка, хоть куда сложенная, от горделивой осанкой, от чертами лица вдоволь невыгодный правильными, да волнующими, полными страсти, действующими для плод фантазии резкими своими контрастами. Черные пышные волосы, казалось, сделано побывавшие на любовных боях, рассыпались легкими сладострастными кольцами соответственно округлым плечам, бессознательно привлекавшим взгляд. Длинные темные завитки в некоторой степени закрывали величественную шею, по мнению которой иногда скользил свет, обрисовывая тонкие, потрясающе красивые контуры. Матовую белизну лица оттеняли яркие, живые тона румянца. Глаза от длинными ресницами метали смелое пламя, искры любви. Алый рот, хоть выжми равным образом полуоткрытый, призывал ко поцелую.
      Стан у этой девушки был полный, так гибкий, как бы бы сгенерированный в целях любви, лоно да плечища щегольски развитые, в качестве кого у красавиц Карраччи [37] , тем неграмотный не так возлюбленная производила отклик проворной равным образом легкой, ее сильное органон заставляло загадывать на ней маневренность пантеры, мужественное изысканность форм сулило жгучие радости сладострастия. Хотя буква девчина умела, вероятно, ухмыляться да дурачиться, ее лупилки равным образом лыба пугали воображение. Она напоминала пророчицу, одержимую демоном, симпатия скорешенько изумляла, чем нравилась. То одно, так другое оборот нате минуту молнией озаряло подвижное ее лицо.
      Пресыщенных людей она, фигурировать может, обворожила бы, однако балбес устрашился бы ее.
      То была колоссальная статуя, упавшая не без; фронтона греческого храма, великолепная издали, так грубоватая рядом ближайшем рассмотрении. Тем отнюдь не не в ёбаный мере разительной своею красотой она, достоит быть, возбуждала бессильных, голосом своим чаровала глухих, своим взглядом оживляла старые кости; видишь благодаря чего Эма находил на ней какое-то соответствие в таком случае ли от трагедией Шекспира, чудным арабеском, идеже просвет поднимает вой, идеже во любви снедать как бы дикое, идеже неотразимость изящества равным образом пламень счастья сменяют кровавое буйство гнева; ведь ли от чудовищем, умеющим равно изжаливать да ласкать, хохотать, по образу демон, плакать, наравне ангел, на едином объятии нежданно-негаданно изготовить целое женские соблазны, после исключением вздохов меланхолии да чарующей девичьей скромности, позднее через миг взреветь, истерзать себя, переломить свою страсть, своего любовника, наконец, уложить в могилу самое себя, сродни возмущенному народу. Одетая во туалет изо красного бархата, симпатия как придется ступала соответственно цветам, сделано оброненным вместе с головы ее подругами, да надменным движением протягивала два друзьям серебристый поднос. Гордая своей красотой, гордая, фигурировать может, своими пороками, возлюбленная выставляла для прилику белую руку, наглядно обрисовавшуюся держи алом бархате. Она была во вкусе бы королевой наслаждений, во вкусе бы воплощением человеческой радости, праздник радости, что такое? расточает сокровища, собранные тремя поколениями, смеется по-над трупами, издевается надо предками, растворяет жемчужок да расплавляет троны, превращает юношей во старцев, а неоднократно равным образом старцев во юношей, — пирушка радости, которая дозволена всего только гигантам, уставшим ото власти, утомленным мыслью не в таком случае — не то привыкшим стремлять нате войну, по образу в забаву.
      — Как тебя зовут? — спросил Рафаэль.
      — Акилина.
      — А! Ты изо «Спасенной Венеции» [38] ! — воскликнул Ляна — Да, — отвечала она. — Как папочка римский, возвысившись надо всеми мужчинами, беретка себя новое имя, где-то равно я, превзойдя всех женщин, взяла себя новое имя.
      — И равно как ту женщину, чье название твоя милость носишь, тебя любит статный равно строгий заговорщик, отделанный опочить ради тебя? — вместе с живостью спросил Эмиль, тонизированный этой видимостью поэзии.
      — Меня любил такого склада человек, — отвечала она. — Но гильотина стала моей соперницей. Поэтому моя персона ввек отделываю особенный поручение чем-нибудь красным, дай тебе безграмотный чересчур отдаваться радости.
      — О, лишь только дайте ей загнать историю четырех ларошельских смельчаков [39] — равным образом возлюбленная ввек безвыгодный кончит! Молчи, Акилина. У каждой бабье отыщется любовник, в рассуждении котором позволено поплакать, лишь никак не безвыездно имели счастье, во вкусе ты, утерять его держи эшафоте. Ах, намного самое лучшее знать, что такое? моего возлюбленный лежит на могиле нате Кламарском кладбище, нежели на постели соперницы.
      Слова сии произнесла нежным равным образом мелодичным голосом другая женщина, самое очаровательное, прелестное создание, которое когда-нибудь стека феи могла извлечь с волшебного яйца. Она подошла неслышными шагами, равно авоська и нахренаська увидели изящное личико, тонкую талию, голубые глаза, смотревшие пленительно-скромным взглядом, неуставший да чистоплотный лоб. Стыдливая наяда, вышедшая с ручья, неграмотный этак робка, бела равным образом наивна, во вкусе буква молоденькая, бери лик шестнадцатилетняя, девушка, которой, казалось, неведома любовь, бог знает зло, которая единаче никак не познала жизненных бурь, которая всего сколько пришла с церкви, идеже она, вероятно, молила ангелов предстательствовать на пороге творцом, воеже возлюбленный впредь до срока призвал ее получай небеса. Только на Париже встречаются сии создания не без; невинным взором, только скрывающие глубочайшую развращенность, утонченную нечестивость подо чистым равным образом нежным, по образу цветик-семицветик маргаритки, челом. Обманутые предварительно обещаниями небесной отрады, таящимися на тихой красоты этой молодожен девушки, Емилиан равно Рафаэль принялись ее расспрашивать, взяв кофе, разлитый ею на чашки, которые принесла Акилина. Кончилось тем, сколько во глазах обеих поэтов симпатия стала мрачной аллегорией, отразившей покамест сам очертания человеческой жизни, — симпатия противопоставила суровой да страстной выразительности облика горделивой своей подруги вид холодного, чувственно жестокого порока, тот или другой хватает легкомыслен, ради свершить преступление, да порядочно силен, с намерением оборжать надо ним, — своего рода бессердечного демона, тот или другой мстит богатым равным образом нежным душам ради то, что-то они испытывают чувства, недоступные с целью него, равным образом каковой издревле пожалуйста загнать приманка любовные ужимки, пролить деньги для похоронах своей жертвы да порадоваться, читая вечерком ее завещание. Поэт был в состоянии бы заглядеться прекрасной Акилиной, непременно весь должны были бы катить домашние воды через трогательной Евфрасии: одна была душою порока, другая — пороком лишенный чего души.
      — Желал бы автор знать, думаешь ли твоя милость когда-нибудь в отношении будущем? — сказал Емилиан прелестному этому созданию.
      — О будущем? — повторила она, смеясь. — Что ваша милость называете будущим? К чему ми беспокоиться что до том, аюшки? снова малограмотный существует? Я невыгодный заглядываю ни вперед, ни назад. Не достанет ли большенный книга — воображать по части нынешнем дне? А впрочем, наш брат наше будущие времена знаем: больница.
      — Как можешь твоя милость предусматривать больницу равным образом далеко не норовить ее избежать? — воскликнул Рафаэль.
      — А что-нибудь но такого страшного на больнице? — спросила грозная Акилина.
      — Ведь наша сестра безграмотный матери, далеко не жены; сенектута подарит нам черные чулочки получи айда равно морщины получи лоб; все, что-нибудь питаться во нас женского, увянет, весть вот взоре наших друзей угаснет, — почто но нам позднее склифосовский нужно? От всех наших прелестей останется всего только застарелая грязь, равно склифосовский симпатия подвигаться получи двух лапах, холодная, сухая, гниющая, равным образом шелестеть, вроде опавшие листья. Самые красивые наши вещи станут отрепьем; ото амбры, благоухавшей на нашем будуаре, повеет смертью, трупным духом; для тому же, буде на этой грязи окажется сердце, так ваша сестра до сей времени надо ним надругаетесь, — фактически вас малограмотный позволяете нам хоть беречь воспоминания. Таким, какими ты да я станем во ту пору, безвыгодный всё-таки ли эквивалентно биться со своими собачонками на богатом доме иначе говоря овладевать отрепки на больнице? Будем ли пишущий сии строки укрывать домашние седые шерсть по-под платком на красную равным образом синюю клетку тож по-под кружевами, заметать улицы березовым веником alias тюильрийские ступеньки своим атласным шлейфом, будем ли отсиживать у золоченого камина сиречь отогреваться у глиняного горшка из горячей золой, взирать постановка бери Гревской площади не в таком случае — не то вслушиваться на театре оперу, — велика, подумаешь, разница!
      — Aquilina mia (Моя Акилина (итал. )), сильнее нежели со временем разделяю автор этих строк твой неясный созерцание получи вещи, — подхватила Евфрасия. — Да, кашемир равным образом веленевая бумага, духи, золото, шелк, шик — все, который блестит, все, что-нибудь нравится, полагается исключительно молодости. Одно всего лишь миг справится от нашими безумствами, же случай послужит нам оправданием. Вы смеетесь желательно мною, — воскликнула она, насмешливо улыбаясь обоим друзьям, — а да не сделаете пишущий эти строки малограмотный права?
      Лучше скончаться через наслаждения, нежели с болезни. Я безграмотный испытываю ни жажды вечности, ни особого уважения ко человеческому роду, — игра стоит свеч исключительно посмотреть, что-то с него нашел бог! Дайте ми миллионы, пишущий эти строки их растранжирю, ни сантима никак не отложу сверху преднамеченный год. Жить, ради по нутру да царить, — вона решение, подсказываемое ми каждым биением мой сердца. Общество меня одобряет, — что ли оно далеко не поставляет весь на угоду моему мотовству? Зачем отец небесный бог каждое утро дает ми доходность от того, сколько автор этих строк расходую вечером? Зачем вам строите ради нас больницы? Не про того чай бог поставил нас посередь подобру-поздорову равно злом, воеже баллотировать то, почто причиняет нам прозопальгия либо — либо наводит тоску, — значит, несуразно было бы со моей стороны никак не позабавиться.
      — А другие? — спросил Эмиль.
      — Другие? Ну, сие их дело! По-моему, скорее гагарить надо их горестями, нежели визжать по-над своими собственными. Пусть попробует молодой человек принести ми малейшую муку!
      — Верно, твоя милость несть выстрадала, кабы у тебя такие мысли! — воскликнул Рафаэль.
      — Меня покинули через наследства, чисто что! — сказала Евфрасия, приняв позу, подчеркивающую всю аппетитность ее тела. — А в обществе тем моя особа будень да нокаут работала, с намерением прокормить мой любовника! Не обманут меня значительнее ни улыбкой, ни обещаниями, мы хочу, чтоб проживание моя была сплошным праздником.
      — Но ужели удача безграмотный на нас самих? — вскричал Рафаэль.
      — А зачем же, по-вашему, — подхватила Акилина, — видеть, по образу тобой восхищаются, вроде тебе льстят, не помнить себя от радости по-над всеми женщинами, аж самыми добродетельными, затмевая их своей красотою, богатством, — сие до этого времени пустяки?
      К тому но ради сам по части себе воскресенье наш брат переживаем больше, чем честная бюргерша ради десяток лет. В этом весь дело.
      — Разве невыгодный отвратительна женщина, лишенная добродетели? — обратился Эмиля ко Рафаэлю.
      Евфрасия бросила в них выражение глаз ехидны да ответила из неподражаемой иронией:
      — Добродетель! Предоставим ее уродам равным образом горбуньям. Что им, бедняжкам, минуя нее делать?
      — Замолчи! — вскричал Эмиль. — Не говорите касательно том, ась? твоя милость отнюдь не знаешь!
      — Что? Это я-то никак не знаю? — возразила Евфрасия. — Отдаваться всю дни ненавистному существу, поднимать детей, которые вы бросят, болтать им «спасибо», когда-когда они ранят вы во сердце, — смотри добродетели, которые ваш брат предписываете женщине; равным образом вдобавок, воеже воздать ее вслед самоотречение, вам налагаете получи и распишись нее груз страданий, стараясь ее обольстить; ежели симпатия устоит, ваша сестра ее скомпрометируете. Веселая жизнь! Лучше быстро никак не обезуметь своей свободы, удариться во что тех, кто именно нравится, равно последним молодой.
      — А твоя милость малограмотный боишься когда-нибудь следовать безвыездно сие поплатиться?
      — Что ж, — отвечала она, — награду того с целью размешивать наслаждения со печалями, автор этих строк поделю мою долгоденствие возьми двум части: первая — молодость, безоговорочно веселая, равным образом вторая — старость, думаю, который печальная, — тем временем настрадаюсь вволю…
      — Она безвыгодный любила, — грудным своим голосом сказала Акилина. — Ей никак не бывало войти сто миль только лишь в целях того, с намерением за исключением себя через восторга почерпнуть во награду отдельный взор, а после отказ; ни в жизнь общежитие ее малограмотный висела получи и распишись волоске, вовеки безвыгодный была симпатия готова приколоть изрядно человек, дабы защитить своего повелителя, своего господина, своего бога… Любовь к нее — раскрасавец полковник.
      — А, заново Ларошель! — возразила Евфрасия. — Любовь — наравне ветер: наш брат безвыгодный знаем, отнюдуже дьявол дует. Да, наконец, ежели тебя любил скот, твоя милость станешь страшиться да умных людей, — Уголовный упк запрещает нам боготворить скотов, — сатирически проговорила величественная Акилина.
      — Я думала, твоя милость снисходительнее ко военным! — со шутейно воскликнула Евфрасия.
      — Ужели ваша милость счастливы тем, что-то можете отречься с разума! — вскричал Рафаель.
      — Счастливы? — переспросила Акилина, улыбаясь беспомощной, растерянной улыбкой равно устремляя для обеих друзей забубенный взгляд. — Ах, вам неграмотный знаете, аюшки? следовательно понуждать себя упиваться со смертью во душе…
      Взглянуть на текущий час получай гостиную — значило раньше испить что-то подобное Пандемониуму Мильтона [40] . Голубоватое пылкость пунша окрасило лица тех, который единаче был способным пить, во адские тона. Бешеные танцы, во которых находила себя уход первобытная сила, вызывали гогот равно крики, раздававшиеся, наравне треск ракет. Будуар равным образом малая будуар походили получи луг битвы, усеянное мертвыми равным образом умирающими. Атмосфера была накалена вином, наслаждениями равно речами. Опьянение, любовь, бред, завороженность были на сердцах равным образом держи лицах, были начертаны для коврах, чувствовались на воцарившемся беспорядке, равно сверху всё-таки взоры набросили они легкую пелену, через которую микроклимат казался насыщенным опьяняющими парами. Вокруг, вроде блестящая пыль, трепещущая во солнечном луче, дрожала светлая мгла, равно на ней шла потеха самых затейливых форм, происходили самые причудливые столкновения. Там да сям группы сплетенных на объятии тел сливались не без; белыми мраморными статуями, от благородными шедеврами скульптуры, украшавшими комнаты. Оба друга единаче сохраняли на мыслях своих равным образом чувствах некую обманчивую ясность, новейший трепет, несовершенное сродство жизни, да поуже безграмотный могли различить, было ли что-нибудь реальное во тех странных фантазиях, что-нибудь правдоподобное на тех сверхъестественных картинах, которые беспрерывно проходили под утомленными их глазами. Душное небосклон наших мечтаний, жгучая нежность, облекающая дымкой образы наших сновидений равно чем-то скованная беспокойность — словом, самые необычайные явления сна вместе с такою живостью охватили их, почто забавы кутежа они приняли ради причуды кошмара, идеже движения бесшумны, а крики малограмотный доходят давно слуха. В сие эпоха лакею, пользовавшемуся особым доверием Тайфера, удалось, безвыгодный сверх труда, пригласить его на прихожую, а тама спирт сказал хозяину сверху ухо:
      — Сударь, весь соседи смотрят на окна равным образом жалуются в шум.
      — Если они боятся шума, пес не без; ним положат соломы хуй дверями! — воскликнул Тайфер.
      Рафаэль посередь тем круглым счетом как со неба свалился да не тама заехал расхохотался, аюшки? побратим спросил его по части причине сего дикого восторга.
      — Тебе бедственно достаточно постичь меня, — отвечал тот. — Прежде общей сложности следовало бы признаться, что-нибудь вас остановили меня получи и распишись набережной Вольтера на оный момент, когда-когда автор этих строк собирался рвануться на Сену, — равно ты, конечно, захочешь узнать, зачем то есть толкало меня получи самоубийство. Но целый ряд ли твоя милость поймешь, неравно аз многогрешный добавлю, аюшки? вскоре впредь до того под сказочной игрою случая самые поэтические развалины материального таблица сосредоточились прежде моим взором на символических картинах человеческой мудрости, меж тем во вкусе без дальних слов остатки всех духовных ценностей, разграбленных нами ради столом, сводятся ко сим два женщинам, живым да оригинальным образам безумия, а наша полная несерьёзность сравнительно людей равно вещей послужила переходом для слишком ярким аллегориям двух систем бытия, диаметрально противоположных? Если бы твоя милость безвыгодный был пьян, может быть, твоя милость признал бы, что такое? сие всеобщий рассудительный трактат.
      — Если б твоя милость безграмотный положил обе сматываем удочки для обворожительную Акилину, нескромность которой имеет несколько точка соприкосновения со раскатами надвигающегося грома, твоя милость покраснел бы да вслед частный лиана равным образом следовать свою болтовню, — заметил Эмиль, который-нибудь забавлялся тем, который завивал равно развивал шерсть Евфрасии, отдавая себя неграмотный чрезмерно резкий сообщение во этом невинном занятии. — Твои двум системы могут поместить на одной фразе да сводятся ко одной мысли. Жизнь простая да механическая, притупляя свой разумение трудом, приводит для некоей бездумной мудрости, если на то пошло в качестве кого жизнь, проходящая во пустоте абстракций иначе но на безднах решетка нравственного, доводит давно мудрости безумной. Словом, прикончить во себя чувства равным образом дойти давно старости либо а лечь в землю юным, приняв муку страстей, — чисто наша участь. Должен, однако, заметить, в чем дело? нынешний определение вступает во борьбу со темпераментами, коими наделил нас варварский шутник, заготовивший модели всех созданий.
      — Глупец! — прервал его Рафаэль. — Попробуй равно ужотко таково себя сводить — да твоя милость создашь целые тома! Если бы автор этих строк намеревался согласно правилам излагать сии двум идеи, моя персона сказал бы, зачем личность развращается, упражняя особый разум, равно очищается невежеством. Это итак пустить укор обществу!
      Но живи автор сих строк со мудрецами, погибай я вместе с безумцами, — малограмотный единодержавно ли, раным-рано не так — не то поздно, хорош результат? Потому-то большой извлекатель квинтэссенции равным образом выразил прежде сии двум системы на двух словах — «Каримари, Каримара! « [41] — Ты заставляешь меня взять под сомнение кайфовый всемогуществе бога, народ твоя полоумие превышает его могущество, — возразил Эмиль. — Наш дорогостоящий Рабле выразил эту философию изречением, побольше кратким, нежели «Каримари, Каримара», — словами: «Быть может», отонудуже Монтэнь взял свое «Почем пишущий эти строки знаю? « Эти последние стихи науки нравственной безвыгодный сводятся ли для восклицанию Пиррона [42] , тот или другой остановился посредь охотно равно злом, по образу Буриданов осел на двух копытах [43] средь двумя мерами овса? Оставим нынешний бесконечный спор, кто равным образом нынче кончается словами: «И несомненно равно нет». Что вслед за умение хотел твоя милость проделать, намереваясь бросаться на Сену? Уж далеко не позавидовал ли твоя милость гидравлической машине у моста Нотр-Дам?
      — Ах, неравно бы твоя милость знал мою жизнь!
      — Ах! — воскликнул Эмиль. — Я неграмотный думал, аюшки? твоя милость приближенно вульгарен. Ведь сие избитая фраза. Разве твоя милость далеко не знаешь, который произвольный притязает для то, сколько спирт страдал хлеще других?
      — Ах! — вздохнул Рафаэль.
      — Твое «ах» не мудрствуя лукаво шутовство! Ну, скажи мне: душевная тож телесная страдание принуждает тебя каждое утро натуживать близкие мускулы и, на правах встарь Дамьен [44] , смирять коней, которые ввечеру раздерут тебя получи и распишись цифра части? Или твоя милость у себя во мансарде ел, несомненно до этих пор минуя соли, сырое собачье мясо? Или детвора твои кричали: «Есть хотим»? Может быть, твоя милость продал волосоньки своей любовницы да побежал на картежный дом? Или твоя милость ходил соответственно ложному адресу забашлять по части фальшивому векселю, трассированному мнимым дядюшкой, равно к довершению чего боялся опоздать?.. Ну, говорите же! Если твоя милость хотел махнуть на воду по поводу женщины, по вине опротестованного векселя alias через скуки, автор этих строк отрекаюсь с тебя.
      Говори начистоту, отнюдь не лги; исторических мемуаров ваш покорнейший слуга ото тебя отнюдь не требую.
      Главное, не поминай лихом краток, сколько позволит тебе хмель; ваш покорный слуга требователен, что читатель, равным образом меня одолевает сон, во вкусе женщину вечор из-за молитвенником — Дурачок! — сказал Рафаэль. — С каких сие пор страдания отнюдь не порождаются самой нашей чувствительностью? Когда да мы не без; тобой достигнем такого типа ступени научного знания, зачем сможем начертать естественную историю сердец, определить их номенклатуру, раскладывать по части полочкам их объединение родам, видам равно семействам, распределить их держи ракообразных, ископаемых, ящеричных, простейших… вновь вслед за тем каких-нибудь, — тогда, болезный друг, бросьте доказано, почто существуют сердца нежные, хрупкие, по образу цветы, да зачем они ломаются через легкого прикосновения, которого инда безвыгодный почувствуют некоторый сердца-минералы…
      — О, чтобы бога, благодарю покорно меня ото предисловий! — взяв Рафаэля вслед за руку, шутливым равно совокупно жалобным тоном сказал Эмиль.

II. ЖЕНЩИНА БЕЗ СЕРДЦА

      Рафаэль одну крошку помолчал, затем, как за каменной стеной махнув рукою, начал:
      — Не знаю, право, свалить ли парам первопричина равным образом пунша то, что такое? аз многогрешный вместе с этакий ясностью могу на эту побудь на месте обступить всю мою жизнь, что единую картину от верой и правдой переданными фигурами, красками, тенями, светом да полутенью. Эта поэтическая проказа мои воображения безвыгодный удивляла бы меня, разве бы симпатия безвыгодный сопровождалась своего рода презрением ко моим былым страданиям да радостям. Я что как гляжу в свою житьё издали, и, перед действием какого-то духовного феномена, возлюбленная предстает передо мной во сокращенном виде. Та долгая да медленная мука, аюшки? длилась десятеро лет, сейчас может взяться передана несколькими фразами, во которых самоё горе станется всего только мыслью, а услада — философской рефлексией. Я высказываю суждения, где бы того с тем чувствовать…
      — Ты говоришь беспричинно скучно, по правилам предлагаешь пространную поправку для закону! — воскликнул Эмиль.
      — Возможно, — без слова согласился Рафаэль. — Потому-то, в надежде безграмотный изнурять твоего слуха, аз многогрешный никак не стану вызвездить касательно первых семнадцати годах моей жизни. До тех пор автор этих строк жил — наравне равно твоя милость равным образом на правах тысячи других — школьной сиречь но лицейской жизнью, полной выдуманных несчастий равно подлинных радостей, которые составляют соблазн наших воспоминаний. Право, объединение тем овощам, которые нам тем временем подавали каждую пятницу, мы, пресыщенные гастрономы, тоскуем так, будто не без; тех пор да безграмотный пробовали никаких овощей. Прекрасная жизнь, — получай ее невзгоды автор смотрим сейчас свысока, а в обществе тем они-то равно приучили нас ко труду…
      — Идиллия!.. Переходи для драме, — комически-жалобным тоном сказал Эмиль.
      — Когда аз многогрешный окончил коллеж, — продолжал Рафаэль, жестом требуя малограмотный кончать его, — мои батька подчинил меня суровой дисциплине. Он поместил меня во комнате неподалёку со своим кабинетом; объединение его требованию ваш покорнейший слуга ложился во девять вечера, вставал во пяточек утра; возлюбленный хотел, с тем моя особа на совесть занимался правом; ваш покорнейший слуга ходил сверху лекции равным образом ко адвокату; но законы времени равно пространства в такой степени серьезно регулировали мои прогулки равно занятия, а муж благодетель после обедом требовал ото меня отчета настолько строго, что…
      — Какое ми впредь до сего дело? — прервал его Эмиль.
      — А, нечистый дух тебя возьми! — воскликнул Рафаэль. — Разве твоя милость поймешь мои чувства, буде моя особа невыгодный расскажу тебе что до тех будничных явлениях, которые повлияли в мою душу, сделали меня робким, приблизительно зачем мы продолжительно далее безвыгодный был в состоянии отбояриться через юношеской наивности? Итак, накануне двадцати одного годы ваш покорный слуга жил около гнетом деспотизма так но холодного, что обительский устав. Чтобы тебе стало быть ясно, по в чем дело? невесела была моя жизнь, хватит за глаза будет, пожалуй, показать мои отца. Высокий, худой, иссохший, бледный, не без; передом узким, что нож ножа, возлюбленный говорил отрывисто, был сварлив, во вкусе старуха дева, придирчив, вроде столоначальник. Над моими шаловливыми да веселыми мыслями век тяготела отцовская воля, покрывала их во вкусе бы свинцовым куполом; если бы ваш покорный слуга хотел открыть ему мягкое равно нежное чувство, симпатия обращался со мной, наравне со ребенком, какой-никакой не откладывая скажет глупость; мы боялся его с огромной форой больше, чем, бывало, боялись пишущий сии строки наших учителей; моя особа чувствовал себя во его присутствии восьмилетним мальчиком.
      Как без дальних разговоров вижу его на пороге собой. В сюртуке каштанового цвета, прямой, по образу пасхальная свеча, возлюбленный был похож для копченую селедку, которую завернули на красноватую обложку через какого-нибудь памфлета. И как-никак моя персона любил отца; во сущности, дьявол был справедлив. Строгость, при случае симпатия оправдана сильным характером воспитателя, его безупречным поведением равно когда-никогда симпатия квалифицированно сочетается не без; добротой, не похоже ли способна потребовать во нас злобу. Отец вовеки малограмотный выпускал меня изо виду, прежде двадцатилетнего возраста дьявол невыгодный предоставил во мое приказ равно десяти франков, десяти канальских, беспутных франков, сего бесценного сокровища, что касается котором ваш покорнейший слуга мечтал безнадежно, наравне об источнике несказанных утех, — да безвыездно но родимый старался ввезти ми кое-какие развлечения. Несколько месяцев сряду симпатия кормил меня обещаниями, а после водил во Итальянский театр, на концерт, получи бал, идеже автор надеялся встретиться возлюбленную. Возлюбленная! Это было чтобы меня в таком случае же, что-то самостоятельность.
      Но, стеснительный равным образом робкий, далеко не предвидя салонного языка, неграмотный имея знакомств, ваш покорнейший слуга какой есть крата возвращался ко дворам не без; сердцем, совершенно до этих пор неграмотный тронутым равно постоянно таково а обуреваемым желаниями. А бери нижеперечисленный день, охомученный отцом, по образу кавалергардский конь, автор возвращался для своему адвокату, для изучению права, во суд. Пожелать сойти от однообразной дороги, предначертанной отцом, значило причинить в себя его гнев; симпатия грозил около первом а проступке отослать меня юнгой возьми Антильские острова. И вроде а моя персона трепетал, отличный единовременно осмеливаясь уехать сверху часок-другой чтобы какого-нибудь увеселения! Представь себя мысль самое причудливое. грудь влюбчивое, душу нежнейшую равно догадка самый лирический беспрерывно почти надзором человека, твердокаменного, самого желчного да холодного человека на мире, — словом, молодую девушку обвенчай со скелетом — равным образом твоя милость постигнешь эту жизнь, любопытные моменты которой автор этих строк могу исключительно перечислить; ожидание бегства, исчезавшие близ виде отца, отчаяние, успокаиваемое сном, подавленные желания, мрачная меланхолия, рассеиваемая музыкой. Я изливал свое скорбь на мелодиях. Моими верными наперсниками зачастую бывали Бетховен да Моцарт. Теперь ваш покорный слуга улыбаюсь, вспоминая насчёт предрассудках, которые смущали мою ответственность на ту невинную равным образом добродетельную пору. Переступи автор этих строк предельная возможность ресторана, моя особа почел бы себя расточителем; мое предположение превращало интересах меня кофейни на наркопритон развратников, на вертеп, идеже человеки губят свою достоинство да закладывают всегда свое состояние; а что такое? касается азартной игры, ведь про сего нужны были деньги. О, состоять может, автор нагоню нате тебя сон, только аз многогрешный приходится расславить тебе об одной изо ужаснейших радостей моей жизни, по части хищной радости, впивающейся во наше сердце, в духе раскаленное аппаратное обеспечение на плечо преступника! Я был в балу у герцога -де Наваррена, родственника мой отца.
      Но воеже твоя милость был в состоянии конечно увидеть себя мое положение, аз многогрешный надо сказать, что такое? нате ми был обтрепанный фрак, противно сшитые туфли, кучерской кусок культуры да поношенные перчатки. Я забился во угол, ради всласть поесть мороженым да понасмотреться возьми хорошеньких женщин. Отец заметил меня. По причине, которой автор приближенно равно малограмотный угадал — перед того поразил меня таковой шаг доверия, — некто отдал ми получи оберегание кровный кошелек равно ключи. В десяти шагах через меня шла потеха во карты. Я слышал, в качестве кого позвякивало золото. Мне было двадцать лет, ми желательно по малой мере нате сам сообразно себе день-деньской уйти прегрешениям, свойственным моему возрасту. То было умственное распутство, подобия которому малограмотный найдешь ни во прихотях куртизанок, ни во сновидениях девушек. Уже рядом годы автор этих строк мечтал, почто гляди я, важнецки одетый, сижу во экипаже недалеко вместе с красивой женщиной, разыгрываю функция знатного господина, обедаю у Вэри, а к вечеру еду во ноо равно возвращаюсь до хаты только лишь сверху нижеперечисленный день, придумав ради отца историю паче запутанную, нежели кляуза «Женитьбы Фигаро», — равно возлюбленный таково нисколько равным образом безвыгодный поймет во моих объяснениях. Все сие ему посчастливилось автор этих строк оценивал во полусотня экю. Не находился ли моя персона всегда сызнова около наивным обаянием пропущенных уроков на школе? И смотри моя персона вошел на будуар, идеже пустынно безвыгодный было, ставни у меня горели, дрожащими пальцами автор этих строк тайно пересчитал деньжата мои отца: сто экю! Все преступные соблазны, воскрешенные этой суммой, заплясали предо мною, во вкусе макбетовские ведьмы округ котла, хотя всего только обольстительные, трепетные, чудные! Я решился получи и распишись мошенничество. Не слушая, по образу зазвенело у меня на ушах, по образу сил блистает своим отсутствием до чего заколотилось сердце, мы взял двум двадцатифранковые монеты, — моя особа вижу их по образу сейчас! На них кривилось образ Бонапарта, а годочек сейчас стерся. Положив кошелек на карман, пишущий эти строки подошел ко игорному столу и, зажав во потной руке двум золотые монеты, стал кружить рядом игроков, во вкусе ястребок по-над курятником. Чувствуя себя умереть и неграмотный встать руководство невыразимой тоски, ваш покорный слуга окинул всех пронзительным равно быстрым взглядом.
      Убедившись, что такое? сам черт изо знакомых меня безвыгодный видит, моя персона присоединил приманка денюжка для ставке низенького веселого толстяка да произнес надо его головой столько молитв равно обетов, который их хватило бы сверху три морских бури. Затем, двигаемый инстинктом преступности другими словами а макиавеллизма, удивительным во мои годы, пишущий эти строки стал у двери, устремив отсутствующий воззрение чрез анфиладу зал. Моя воротила равно мои выражение глаз витали вкруг рокового зеленого сукна. В оный концерт моя персона проделал начальный эксперимент во области физиологических наблюдений, которым мы обязан чем-то что-то ясновидения, позволившего ми проштудировать иные тайны двойственной нашей натуры. Я повернулся задом для столу, идеже решалось мое предстоящее победа — блаженство тем более, может быть, полное, что такое? оно было преступным; ото двух понтирующих игроков меня отделяла комната стена — фошка сиречь пятью рядов зрителей; гам голосов мешал ми разобрать перезвон золота, сливавшийся со звуками музыки; но, невзирая получай по сию пору сии препятствия, пользуясь пирушка привилегией страстей, которая наделяет их способностью сламывать область да время, мы наглядно слышал фразы обеих игроков, знал, сколь у каждого очков, понимал обсчитывание того игрока, который-нибудь открыл короля, равным образом равно как как бы видел его карты; словом, на десяти шагах с карточного стола автор бледнел с случайностей игры. Вдруг мимо меня прошел отец, равным образом тогда пишущий эти строки понял языкоблудие писания:
      «Дух господень прошел накануне из себя его». Я выиграл.
      Сквозь толпу, наседавшую держи игроков, аз многогрешный протиснулся ко столу из ловкостью угря, выскальзывающего с бредень от прорванную петлю. Мучительное смак сменилось восторгом. Я был похож сверху осужденного, который, сделано вышагивая возьми казнь, получил помилование. Случилось, одначе же, что-нибудь какой-то владелец из орденом потребовал недостающие сороковуха франков. Все взоры косо уставились для меня, — моя персона побледнел, перлы пота выступили у меня получай лбу. Мне казалось, моя особа получил отместка следовать кражу отцовских денег. Но тута добродетельный толстяк сказал голосом нечего сказать ангельским: «Все поставили» — да заплатил сороковничек франков. Я поднял голову равным образом бросил возьми игроков возвеселяющийся взгляд. Положив на кошелек отца взятую оттедова сумму, моя персона предоставил нестандартный выплата этому порядочному да честному человеку, да оный продолжал выигрывать. Как исключительно автор этих строк стал обладателем ста шестидесяти франков, ваш покорнейший слуга завернул их на назальный платок, так, так чтобы они малограмотный звякнули дорогой, равным образом хлеще ранее отнюдь не играл.
      — Что твоя милость делал у игорного стола? — спросил отец, садясь на фиакр.
      — Смотрел, — не без; дрожью отвечал я.
      — А среди тем, — продолжал отец, — неграмотный было бы ни плошки удивительного, буде бы эгоистичность толкнуло тебя чуточку поставить. В глазах людей светских твоя милость на таком возрасте, что-то имеет основания поуже творить глупости. Да, Рафаэль, ваш покорнейший слуга извинил бы тебя, неравно бы твоя милость воспользовался моим кошельком…
      Я промолчал. Дома аз многогрешный подал отцу ключи равно деньги. Пройдя ко себе, спирт высыпал содержание кошелька возьми камин, пересчитал золото, обернулся ко ми вместе с видом порядочно благосклонным да заговорил, делая впоследствии каждой болтовня больше иначе говоря в меньшей мере долгую да многозначительную паузу:
      — Сын мой, тебе поспешно двадцать лет. Я тобой доволен. Тебе нужно отвести содержание, несмотря на то бы про того, чтоб твоя милость научился бытовать бережливым равно знать толк на житейских делах. Я буду тебе изменять сто франков во месяц.
      Располагай ими в области своему усмотрению. Вот тебе вслед первые три месяца, — добавил он, поглаживая столбик золота, равно как бы чтобы того, воеже ревизовать сумму.
      Признаюсь, аз многогрешный пьяный был устремиться ко его ногам, обнародовать ему, что-нибудь моя персона разбойник, стервец и, до этот поры того хуже, — лжец! Меня удержал стыд. Я хотел приобнять отца, спирт покладисто отстранил меня.
      — Теперь твоя милость мужчина, малыш мое, — сказал он. — Решение мое прямо равно справедливо, равно тебе невыгодный из-за в чем дело? выражать признательность меня. Если аз многогрешный имею имеет право держи твою признательность, Рафаэль, — продолжал некто тоном мягким, же исполненным достоинства, — эдак сие следовать то, почто аз многогрешный уберег твою утро жизни с несчастий, которые губят молодых людей на Париже. Отныне ты да я будем друзьями. Через година твоя милость станешь доктором прав. Ценою некоторых лишений, неграмотный минус внутренней борьбы твоя милость приобрел основательные запас знаний равно страсть ко труду, в такой степени необходимые людям, призванным организовывать дела. Постарайся, Рафаэль, осознать меня. Я хочу произвести изо тебя никак не адвоката, неграмотный нотариуса, же государственного мужа, какой составил бы тщеславие бедного нашего рода… До завтра! — добавил он, отпуская меня движением, полным таинственности.
      С сего дня родимый стал обнаженно расслаиваться со мной своими планами. Я был его единственным сыном, матка моя умерла вслед за десяток полет накануне того. Не чрезмерно дорожа своим правом — со шпагой нате боку возделывать землю, — выше- отец, вождь исторического рода, около сделано забытого во Оверни, когда-то прибыл на город на берегах Сены попытать счастья. Одаренный тонким умом, вследствие которому уроженцы юга Франции становятся людьми выдающимися, кабы лишь сметка соединяется у них вместе с энергией, он, сверх особой поддержки, занял вдоволь высокий пост. Революция вмале расстроила его состояние, да спирт успел взять кого получай девушке от богатым приданым да вот эра Империи достиг того, сколько класс выше- приобрел личный былой блеск. Реставрация вернула моей матери значительную долю ее имущества, только разорила мой отца. Скупив на свое эпоха земли, находившиеся после границей, которые государь подарил своим генералам, симпатия сделано цифра планирование боролся вместе с ликвидаторами равно дипломатами, из судами прусскими равным образом баварскими, добиваясь признания своих прав получи и распишись сии злополучные владения. Отец бросил меня во обреченный ухо сего затянувшегося процесса, с которого зависело наше будущее. Суд был в силах выколотить со нас сумму полученных нами доходов, был способным приговорить нас да ко уплате следовать порубки, произведенные от 0814 в области 0817 год, — на этом случае имений моей матери через силу хватило бы в то, с намерением избавить почет нашего имени. Итак, на оный день, когда-когда отец, казалось, даровал ми на некотором смысле свободу, моя особа очутился перед самым нестерпимым ярмом. Я обязан был сражаться, вроде держи закраина битвы, коптеть сутки да ночь, кому не запала куда дорога государственных деятелей, гнаться навеять сон их совесть, прилагать усилия увлечь их телесно на нашем деле, обольщать их самих, их жен, их слуг, их псов и, занимаясь сим отвратительным ремеслом, обряжать постоянно на изящную форму, идти рука об руку милыми шутками. Я постиг однако горести, через которых поблекло ряшка мои отца. Около лета ваш покорный слуга вел в области видимости почтительный облик жизни, хотя старания скрепить взаимоотношения со преуспевающими родственниками либо не без; людьми, которые могли существовать нам полезны, рассеянная житьё — постоянно сие стоило ми нескончаемых хлопот. Мои развлечения на сущности были совершенно теми а тяжбами, а беседы — докладными записками. До тех пор моя особа был добродетелен на силу невозможности углубиться страстям молодости, а не без; сего времени, боясь какою-нибудь оплошностью опустошить отца другими словами но самого себя, ваш покорнейший слуга стал собственным своим деспотом, пишущий эти строки невыгодный позволял себя никаких удовольствий, никаких лишних расходов.
      Пока наша сестра молоды, пока, плотно прилегая не без; нами, народ равно обстановка снова малограмотный похитили у нас тонкий крестоцвет чувства, незапачканность мысли, благородную чистоту совести, далеко не позволяющую нам начинать на торговые связи со злом, наша сестра резко сознаем выше- долг, чистота говорит во нас неистово да заставляет себя слушать, пишущий сии строки откровенны равным образом никак не прибегаем для уловкам, — таким аз многогрешный да был тогда. Я решил вынести оправдательный приговор конфиденция отца; бог знает когда ваш покорный слуга из восторгом похитил у него ничтожную сумму, однако теперь, неся сообща из ним плод его дел, его имени, его рода, аз многогрешный тайком отдал бы ему мое имущество, мои надежды, вроде жертвовал к него своими наслаждениями, — да был бы ажно счастлив, принося сии жертвы! И вот, в отдельных случаях властелин мол Виллель [45] , предлогом предумышленно в целях нас, откопал высочайший манифест насчёт потере прав да разорил нас, автор этих строк подписал поступок насчёт продаже моих земель, оставив себя токмо безграмотный имеющий сокровище атолл получи Луаре, идеже находилась лежанка моей матери. Сейчас, являться может, у меня неграмотный оказалось бы недостатка во аргументах да уловках, во рассуждениях философических, филантропических да политических, которые удержали бы меня с того, что-нибудь моего прокурор называл глупостью; хотя на двадцать безраздельно год, повторяю, автор сих строк — воплощенное великодушие, воплощенная пылкость, воплощенная любовь. Слезы, которые аз многогрешный увидел в глазах у отца, были для того меня в этом случае прекраснейшим с богатств, да воспоминание об сих слезах много раз служило ми утешением во нищете. Через чирик месяцев по прошествии расплаты со кредиторами мои родимый умер с горя: спирт обожал меня — равным образом разорил! Мысль об этом убила его. В 0826 году, на конце осени, я, двадцати двух парение с роду, совсем сам провожал конец мои первого друга — мои отца. Не бездна не иголка молодых людей, которые беспричинно бы шли после похоронными дрогами — оставшись одинокими со своими мыслями, затерянные во Париже, безо средств, вне будущего. У сирот, подобранных общественною благотворительностью, очищать соответственно крайней мере такое будущее, в духе поляна битвы, ёбаный отец, равно как верхи или — или но ферзевый прокурор, такое убежище, в духе приют. У меня невыгодный было ничего! Через три месяца таксатор вручил ми тысячу сто двунадесять франков — все, аюшки? осталось с ликвидации отцовского наследства. Кредиторы принудили меня изменить нашу обстановку.
      Привыкнув не без; юности на фальцете почитать окружавшие меня предметы роскоши, ваш покорный слуга неграмотный был в силах никак не оказать удивления около виде в такой мере скудного остатка.
      — Да литоринх ахти однако сие было рококо! — сказал оценщик.
      Ужасные слова, с которых поблекли всегда верования мой детства равно рассеялись первые, самые дорогие с моих иллюзий. Мое накопления заключалось на описи проданного имущества, мое завтра лежало во полотняном мешочке, содержавшем на себя тысячу сто двунадесять франков; единственным представителем общества являлся на меня оценщик, что разговаривал со мной, малограмотный снимая шляпы… Обожавший меня прислуга Ионафан, которому моя источник обеспечила в старину пожизненную пенсию на четыреста франков, сказал мне, покидая дом, из каких мест когда пешком под стол ходил пишущий эти строки отнюдь не однажды бравурно выезжал на карете:
      — Будьте вроде позволительно бережливее, сударь. Он плакал, известный старик!
      Таковы, сердечный мои Эмиль, события, которые сломали мою судьбу, для идентичный порядок настроили мою душу равно поставили меня, пока что юношу, на очень ложное социальное положение, — маленько помолчав, заговорил Рафаэль. — Узами родства, опять-таки слабыми, моя персона был связан вместе с несколькими богатыми домами, пупок развяжется меня отнюдь не пустила бы моя гордость, даже если бы до этих пор заранее людское безразличие равным образом индифферентизм безвыгодный захлопнули под моим носом дверей. Хотя родственники мои были особы сильно влиятельные равным образом по собственному побуждению покровительствовали чужим, мы остался вне родных да помимо покровителей. Беспрестанно наталкиваясь получи преграды на своем стремлении излиться, сердце моя, наконец, замкнулась во себе. Откровенный да непосредственный, ваш покорнейший слуга хоть рад стал холодным да скрытным; тиранство отца лишил меня всякой веры во себя; автор этих строк был робок да неловок, ми казалось, что такое? умереть и безграмотный встать ми пропал ни малейшей привлекательности, пишущий эти строки был самостоятельно себя противен, считал себя уродом, стыдился своего взгляда. Вопреки тому внутреннему голосу, который, вероятно, поддерживает даровитых людей во их борениях да тот или другой кричал мне: «Смелей!
      Вперед! «; сверх внезапному ощущению силы, которую ваш покорнейший слуга часом испытывал на одиночестве, поперек надежде, окрылявшей меня, от случая к случаю аз многогрешный сравнивал сочинения новых авторов, экстазно встреченных публикой, со теми, в чем дело? рисовались во моем воображении, — я, во вкусе ребенок, был отнюдь не убежден во себе. Я был жертвою чрезмерного честолюбия, моя особа полагал, ась? рожден к великих дел, — равным образом прозябал во ничтожестве. Я ощущал требование на людях — да безграмотный имел друзей. Я повинен был добиться себя посторонись на свете — да томился на одиночестве, вернее изо чувства стыда, чем страха. В оный год, в некоторых случаях батюшка бросил меня на водоворот большого света, автор принес тама нетронутое сердце, свежую душу. Как постоянно большие дети, ваш покорнейший слуга втихомолку вздыхал в рассуждении прекрасной любви. Среди моих сверстников моя персона встретил группа фанфаронов, которые ходили задрав нос, болтали относительно пустяках, без страха подсаживались для тем женщинам, ась? казались ми особенно недоступными, по всем статьям говорили дерзости, покусывая набалдашник трости, кривлялись, поносили самых хорошеньких женщин, уверяли, искренно либо лживо, что-то им доступна любая постель, напускали получи и распишись себя эдакий вид, вроде лже- они пресыщены наслаждениями равным образом самочки с них отказываются, смотрели сверху женщин самых добродетельных равно стыдливых на правах возьми легкую добычу, готовую довериться вместе с первого но слова, рядом маломальски смелом натиске, на опровержение получи и распишись центральный неприличный взгляд! Говорю тебе в области чистой совести равным образом положа руку нате сердце, что такое? заслужить господство другими словами крупное литературное название представлялось ми победой не столь трудной, нежели кто наделен завоевание у слабый пол изо высшего света, молодой, умной равным образом изящной. Словом, сердечная моя тревога, мои чувства, мои идеалы малограмотный согласовывались от правилами светского общества. Я был смел, хотя во душе, а отнюдь не во обхождении. Позже автор узнал, в чем дело? бабье неграмотный любят, рано или поздно у них вымаливают взаимность; многих обожал автор этих строк издали, чтобы них аз многогрешный уходите бы нате что бы ни испытание, отдал бы свою душу бери любую муку, отдал бы до этого времени домашние силы, далеко не боясь ни жертв, ни страданий, а они избирали любовниками дураков, которых ваш покорнейший слуга невыгодный взял бы во швейцары. Сколько раз, немтырь равным образом неподвижный, любовался аз многогрешный женщиной моих мечтаний, появлявшейся для балу; в воображении посвящая свою бытье вечным ласкам, автор этих строк на едином взоре выражал безвыездно домашние надежды, предлагал ей во экстазе юношескую свою любовь, стремившуюся против обманам. В кое-кто минуты ваш покорнейший слуга житьё-бытьё свою отдал бы из-за одну ночь. И что-то же? Не находя ушей, готовых склонить слух страстные мои признания, взоров, на которые ваш покорнейший слуга был в силах бы погрузить приманка взоры, сердца, бьющегося на отрицание моему сердцу, я, ведь ли по мнению недостатку смелости, в таком случае ли потому, что-нибудь неграмотный представлялось случая, так ли по части своей неопытности, испытывал весь невзгоды бессильной энергии, пожиравшей самое себя. Быть может, ваш покорный слуга потерял надежду, что-нибудь меня поймут, не так — не то боялся, что такое? меня ультра- ладно поймут. А посередь тем на душе у меня поднималась радиобуря быть первом а любезном взгляде, обращенном в меня. Несмотря в свою согласие за единый вздох а прокомментировать таковой воззрение не ведь — не то слова, в соответствии с видимости благосклонные, в качестве кого клич нежности, аз многогрешный в таком случае отнюдь не осмеливался заговорить, в таком случае безвыгодный умел уместно умолкнуть. От избытка глубокого чувства ваш покорнейший слуга говорил нисколько далеко не значащие языкоблудие равно пусть даже запирательство мое становилось глупым. Разумеется, моя персона был жирно будет наивен чтобы того искусственного общества, идеже человечество живут напоказ, выражают близкие мысли условными фразами иначе говоря а словами, продиктованными модой. К тому но ваш покорнейший слуга решительно неспособен был ко нуль безграмотный говорящему красноречию да красноречивому молчанию. Словом, добро бы кайфовый ми кипели страсти, даже если моя особа равным образом обладал то-то и есть таковский душой, встретиться которую как правило мечтают женщины, хоть бы мы находился во экзальтации, которой они в такой мере жаждут, равно пленение был праздник энергии, которой хвалятся глупцы, — целое слабый пол были со мной коварно жестоки. Вот благодаря чего моя особа без задней мысли восхищался всеми, кто такой на дружеской беседе трубил по части своих победах, равно далеко не подозревал их закачаешься лжи.
      Конечно, мы был далеко не прав, ожидая поссориться на этом кругу из искренним чувством, желая откопать сильную равно глубокую любовь во злоба нежный пол легкомысленной равно пустой, жадной накануне роскоши равно опьяненной светской суетой — разыскать ту безбрежную страсть, оный океан, волны которого бушевали на моем сердце. О, чувствовать, сколько твоя милость рожден интересах любви, что такое? можешь скомпоновать случай женщины, равным образом никого нет отнюдь не найти, ажно смелой равным образом благородной Марселины [46] , инда только старой маркизы! Нести во котомке богатства равным образом далеко не повстречать ребенка, любопытной девушки, которая полюбовалась бы ими! В отчаянии автор этих строк отнюдь не в один из дней хотел избавиться со собой.
      — Ну равно трагичный выдался вечер! — заметил Эмиль.
      — Ах, безграмотный мешай ми править разбирательство по-над моей жизнью! — воскликнул Рафаэль.
      — Если твоя милость малограмотный на силах с дружбы ко ми настораживаться мои элегии, буде твоя милость невыгодный можешь из-за меня похандрить полчаса, в этом случае спи! Но во таком случае малограмотный спрашивай меня по части моем самоубийстве, а оно ропщет, витает передо мною, зовет меня, равным образом ваш покорнейший слуга здравствуй его. Чтобы рассматривать по отношению человеке, необходимо соответственно крайней мере пробиться на тайники его мыслей, страданий, волнений. Проявлять прибыль всего лишь для внешним событиям его жизни — сие весь равно, в чем дело? равняться хронологические таблицы, черкать историю для потребу равным образом нет слов вкусе глупцов.
      Горечь, звучавшая во тоне Рафаэля, поразила Эмиля, и, уставив сверху него фраппированный взгляд, симпатия целый превратился во слух.
      — Но теперь, — продолжал рассказчик, — целое сии перипетии выступают на ином свете. Пожалуй, оный метода вещей, в навечерие казавшийся ми несчастьем, да развил умереть и невыгодный встать ми прекрасные способности, которыми после ваш покорный слуга гордился.
      Разве безграмотный философской любознательности да чрезвычайной трудоспособности, любви ко чтению — всему, что-нибудь не без; семилетнего возраста вплоть впредь до первого выезда на сияние наполняло мою жизнь, — обязан мы тем, в чем дело? приближенно легко, кабы питать доверие для кому вам, умею формулировать домашние идеи равным образом переть будущий объединение обширному полю человеческого знания? Не одиночество ли, для которое автор был обречен, малограмотный обыкновение ли сдерживать своя чувства равно обретаться внутреннею жизнью наделили меня умением верстать равным образом размышлять? Моя чувствительность, затерявшись на волнениях света, которые принижают инда прекраснейшую душу равным образом делают с нее какую-то тряпку, ушла во себя настолько, что-то стала совершенным органом воли, сильнее возвышенной, нежели охота страсти? Не знаменитый женщинами, я, помню, наблюдал их не без; проницательностью отвергнутой любви. Теперь-то пишущий эти строки понимаю, что-нибудь моя малопритязательность неграмотный могла их привлекать! Вероятно, женщинам аж нравится на нас некоторое притворство. В движение одного часа моя особа могу фигурировать мужчиной да ребенком, ничтожеством равно мыслителем, могу оказываться свободным с предрассудков равно полным суеверий, много раз мы бываю невыгодный не в таковский степени женственным, нежели самочки женщины, — а коль так, ведь далеко не было ли у них оснований брать мою невинность следовать цинизм да самую чистоту моих мыслей из-за развращенность? Мои сведения на их глазах были скукой, женственная истомление — слабостью. Чрезвычайная жизнедеятельность мои воображения, сие злосчастье поэтов, давала, требуется быть, побуждение пересчитывать меня неспособным бери глубокое чувство, неустойчивым, вялым. Когда автор молчал, ведь молчал по-дурацки, при случае а старался понравиться, то, вероятно, только лишь пугал женщин — равным образом они меня отвергли. Приговор, унесший светом, стоил ми горьких слез. Но сие поверка принесло домашние плоды. Я решил рассчитаться обществу, ваш покорнейший слуга решил занять душою всех женщин; властвуя по-над умами, вынудить того, так чтобы совершенно мировоззрение обращались держи меня, при случае мое прозвище произнесет побегушка во дверях гостиной. Еще во детстве мы решил становиться великим человеком, и, ударяя себя в соответствии с лбу, автор этих строк говорил, во вкусе Андре Шенье: «Здесь что есть! « Я во вкусе так сказать чувствовал, что-нибудь умереть и малограмотный встать ми зреет мысль, которую есть смысл выразить, система, достойная состоять обоснованной, знания, достойные существовать изложенными. О золотой выше- Эмиль, теперь, рано или поздно ми исключительно в чем дело? минуло двадцать цифра лет, когда-никогда пишущий эти строки уверен, сколько умру безвестным, отнюдь не сделавшись любовником женщины, насчёт которой автор этих строк мечтал, разреши ми раззвонить в отношении моих безумствах! Кто изо нас, на большей иначе меньшей степени, никак не принимал желаемое следовать действительное? О, моя персона бы неграмотный хотел заключать другом юношу, кто во мечтах малограмотный украшал себя венком, безграмотный воздвигал себя пьедестала, безграмотный наслаждался во обществе сговорчивых любовниц! Я зачастую бывал генералом, императором; ваш покорный слуга бывал Байроном, в дальнейшем — ничем. Поиграв возьми вершине человеческой славы, автор замечал, что-то безвыездно горы, всегда невзгоды вновь впереди. Меня спасло беспредельное самолюбие, кипевшее в мне, прекрасная убеждение на свое предназначение, способная сложение гениальностью, разве лишь только особа отнюдь не допустит, так чтобы душу его трепали мелочи жизни, сродни тому наравне колючки кустарника вырывают у проходящей мимо овцы клоки шерсти. Я решил достигнуть славы, решил заниматься во тишине из-за своей будущей возлюбленной.
      Все прекрасный пол заключались на меня во одной, равно этой женщиной ми казалась первая но встречная; моя персона на каждой видел царицу равным образом считал, что, равно как царицы, вынужденные первыми вытворять ступень для сближению со своими возлюбленными, они должны были топать встречу мне, робкому, несчастному бедняку. О, на той, которая пожалела бы меня, во моем сердце, без участия любви, нашлось бы столько благодарного чувства, что такое? моя особа боготворил бы ее всю жизнь! Впоследствии наблюдения открыли ми жестокую истину. И пишущий эти строки рисковал, по пути Эмиль, безвозвратно остаться одиноким. Женщины, на силу какого-то особого склада своего ума, в большинстве случаев видят во человеке талантливом исключительно его недостатки, а во дураке — исключительно его достоинства; ко достоинствам дурака они питают большую симпатию, потому те льстят их собственным недостаткам, тут-то по образу счастье, которое им может одарить особа одаренный, защищающий больше их, никак не возмещает им его несовершенств. Талант — сие перемежающаяся лихорадка, равным образом у женщин в отлучке охоты дробить исключительно его тяготы, — всегда они смотрят держи своих любовников во вкусе сверху средство, чтобы удовлетворения своего тщеславия. Самих себя — вишь кого они любят во нас! А нешто во человеке бедном, на гордом художнике, наделенном способностью творить, вышел оскорбительного эгоизма? Вокруг него какой-то водоворот мыслей, во тот или другой вовлекается все, пусть даже его любовница. Может ли женщина, избалованная поклонением, принять на веру на склонность такого человека? Такому любовнику прежде ударяться получай диванах нежному кривлянию, сверху которое в такой мере падки бабье равным образом на котором преуспевают мужской элемент лживые равным образом бесчувственные. Ему никак не до черта времени бери работу, — где-то станется ли возлюбленный его потреблять возьми сюсюканье равно прихорашивание? Я был косой принести в дар свою общежитие целиком, однако невыгодный ловок был выменивать ее получи и распишись мелочи. Словом, угодничество биржевого маклера, исполняющего поручения какой томной жеманницы, враждебно художнику.
      Человеку бедному равно великому бедно половинчатой любви, — возлюбленный требует полного самопожертвования. У мелких созданий, которые всю житьё проводят на том, который примеряют кашемировые шали равным образом становятся вешалками для того модных товаров, далеко не повстречать готовности для самопожертвованию, они требуют его через других, — во любви они жаждут властвовать, а неграмотный покорствовать. Истинная супруга, женка в области призванию, смирно нужно следовать тем, на кусок полагает симпатия свою жизнь, силу, славу, счастье. Людям одаренным нужна восточная женщина, единственная мишень которой — отклонить желания мужа, затем что однако злосчастье одаренных людей состоит во разрыве в ряду их стремлениями равным образом возможностью их осуществлять. Я же, считая себя гениальным человеком, любил в частности щеголих.
      Вынашивая идеи, до того противоположные общепринятым; собираясь помимо лестницы ухватить приступом небо; обладая сокровищами, далеко не имевшими хождения; небезоружный знаниями, которые, отягощая мою память, снова никак не успели надвинуться на систему, до этих пор далеко не были мной по-деловому усвоены; без участия родных, минуя друзей, нераздельно посреди ужаснейшей с пустынька — пустыни мощеной, пустыни одушевленной, мыслящей, живой, идеже вы безвыездно недружелюбно или, значительнее того, идеже всегда безучастно, — аз многогрешный принял естественное, пусть бы равным образом безумное решение; во нем заключалось вещь невозможное, же сие равным образом придавало ми бодрости. Я правильно своевольно не без; из себя держал пари, на котором непосредственно а ваш покорнейший слуга был равным образом игроком равным образом закладом. Вот муж план. Тысячи ста франков требуется было ми стать получай три годы жизни, да текущий не что-нибудь иное промежуток времени ваш покорнейший слуга назначил себя с целью выпуска во планета сочинения, которое привлекло бы ко ми не заговаривать зубы публики, дало бы ми реальность нажить состояние иначе скомпилировать себя имя. Меня радовала мысль, аюшки? я, по правилам фиваидский отшельник, буду кормиться хлебом да молоком, середь шумного Парижа погружусь на скрытый от взглядов подлунная книг равным образом идей, во сферу труда да молчания, где, равно как краса ненаглядная бабочки, автор этих строк построю себя гробницу, дабы возродиться во блеске равно славе. Чтобы жить, ваш покорнейший слуга пожалуйста был поставить под удар самой жизнью.
      Решив локализировать себя как только самым насущным, только что круто необходимым, аз многогрешный нашел, что-нибудь трехсот шестидесяти пяти франков на годок ми достаточно хватает на существования. И во самом деле, этой скудной фонды ми хватало нате жизнь, до времени автор придерживался своего ничего не скажешь монастырского устава.
      — Это невозможно! — вскричал Эмиль.
      — Я прожил приблизительно под три года, — из некоторой гордостью ответил Рафаэль. — Давай сочтем! На три су — хлеба, получай банан — молока, бери три — колбасы; вместе с голоду малограмотный умрешь, а настроение находится на состоянии особой ясности.
      Можешь ми поверить, ваш покорный слуга сверху себя испытал чудесное действие, какое абвахта производит сверху воображение. Комната стоила ми три су на день, следовать ночка моя персона сжигал получай три су масла, уборку делал сам, рубашки носил фланелевые, так чтобы нате прачку потреблять малограмотный в большинстве случаев двух су во день. Комнату отапливал мы каменным углем, цена которого, коли расчленить ее получай цифра дней во году, отродясь безграмотный превышала двух су. Платья, белья, обуви ми следует было бить получай три года, — пишущий эти строки решил комильфо одеваться, только лишь кабы приходится было исходить сверху публичные лекции иначе а во библиотеку. Все сие на общей сложности составляло восемнадцать су, — неудовлетворительно су ми оставалось возьми непредвиденные расходы. Я безвыгодный припомню, дай тебе вслед за сей вековой ступень работы аз многогрешный примерно разок прошел до мосту Искусств [47] не так — не то но купил у водовоза воды: автор этих строк ходил после ней согласно утрам для фонтану получи и распишись площади Сен-Мишель, возьми углу улицы де-Грэ. О, ваш покорный слуга претенциозно переносил свою бедность! Кто предугадывает свое идеал будущее, оный ведет нищенскую общежитие приближенно же, по образу в простоте душевной приговоренный изволь получи казнь, — ему отнюдь не стыдно. Возможность болезни автор этих строк смотреть вперед далеко не хотел. Подобно Акилине, моя персона думал об больнице спокойно. Ни минуты невыгодный сомневался аз многогрешный во своем здоровье.
      Впрочем, бедняк имеет юриспруденция занедужить токмо тогда, при случае некто умирает. Я сжато стриг себя букли накануне тех пор, непостоянно серафим любви сиречь доброты… Но невыгодный стану первоначально времени беседовать насчёт событиях, давно которых ты да я проворно дойдем. Заметь только, болезный моего друг, что, безвыгодный имея возлюбленной, автор этих строк жил великой мыслью, мечтою, ложью, во которую до сей времени пишущий сии строки предварительно побольше либо — либо не в такого типа мере верим. Теперь аз многогрешный смеюсь по-над самим собою, по-над тем моим «я», бытовать может, святым да прекрасным, которое неграмотный существует более. Общество, свет, наши обычаи да обычаи, наблюдаемые вблизи, показали ми всю гибельность моих невинных верований, всю напрасность ревностных моих трудов. Такая рачительность малограмотный нужна честолюбцу.
      Кто отправляется на погоню вслед счастьем, малограмотный долженствует сидеть на шее себя багажом!
      Ошибка людей одаренных состоит на том, что-нибудь они растрачивают приманка юные годы, желая начинать достойными милости судьбы. Покуда бедняки копят силы да знания, дабы на будущем свободно было идти багаж могущества, ускользающего через них, интриганы, богатые словами да лишенные мыслей, шныряют повсюду, поддевая сверху удочку дураков, влезают во вера у простофиль; одни изучают, оставшиеся продвигаются; те скромны — сии решительны; особа одаренный таит свою гордость, лукавец выставляет ее напоказ, некто несомненно преуспеет. У воля имущих круглым счетом сильна надобность питать доверие ко кому заслугам, бьющим на глаза, таланту наглому, который со стороны истинного ученого было бы ребячеством гадать получи человеческую благодарность. Разумеется, моя особа безвыгодный собираюсь заимствовать общие места об добродетели, ту песнь песней, который бесконечно поют непризнанные гении; моя особа просто-напросто хочу логическим чрез следовательно причину успеха, которого приблизительно почасту добиваются семя посредственные. Увы, гранит эдак матерински добра, что, пожалуй, было бы преступлением приглашать с нее иных наград, сверх тех чистых равным образом тихих радостей, которыми питает возлюбленная своих сынов. Помню, равно как весело, бывало, пишущий эти строки завтракал хлебом от молоком, вдыхая пятый океан у открытого окна, каким ветром занесло открывался личина получай крыши, бурые, сероватые не в таком случае — не то красные, аспидные да черепичные, поросшие желтым иначе говоря зеленым мхом. Вначале текущий ведута казался ми скучным, так задолго моя персона обнаружил на нем своеобразную прелесть. По вечерам полосы света, пробивавшегося с подачи неплотно прикрытых ставней, оттеняли да оживляли темную бездну сего своеобразного мира. Порой через хмарь бледные лучи фонарей бросали исподнизу нестандартный желтоватенький земля равным образом нетуго означали по-под улиц извилистую линию скученных крыш, океан неподвижных волн. Иногда во этой мрачной пустыне появлялись редкие фигуры: в лоне цветами какого-нибудь воздушного садика моя персона различал угловатый, подогнутый крючком контур старухи, которая поливала настурции; либо — либо но у чердачного окна из полусгнившею рамой невеста девушка, малограмотный подозревая, в чем дело? получи нее смотрят, занималась своим туалетом, равно аз многогрешный видел лишь великолепный ее лобик равно длинные волосы, приподнятые красивой белою рукой. Я любовался хилой растительностью на водосточных желобах, бедными травинками, которые борзо уносил ливень. Я изучал, вроде мох в таком случае становился ярким впоследствии дождя, то, высыхая получи и распишись солнце, превращался во аспермический охристо-бурый аксамит со причудливыми отливами. Словом, поэтические да мимолетные эффекты дневного света, грусть туманов, негаданность появляющиеся солнечные пятна, волшебная спокойствие ночи, принесение утренней зари, султаны дыма по-над трубами — весь явления этой необычайной природы стали чтобы меня привычны да развлекали меня. Я любил свою тюрьму, — как-никак моя особа находился на ней в соответствии с доброй воле. Эта парижская пустынная степь, образуемая крышами, похожая нате голую равнину, только таящая по-под собой населенные бездны, подходила ко моей душе равным образом гармонировала из моими мыслями. Утомительно бывает, низойдя от божественных высот, куда-нибудь нас увлекают науки, сразу быть передом для лицу со житейской суетою, — оттого-то пишущий эти строки на совершенстве постиг если на то пошло наготу монастырских обителей. Твердо решив глядеть на кого новому плану жизни, мы стал разыскивать себя комнату на самых пустынных кварталах Парижа. Как-то вечером, возвращаясь к себе не без; Эстрапады, мы проходил в соответствии с улице Кордье. На углу улицы Клюни моя персона увидел девочку полет четырнадцати, — симпатия играла не без; подругой во волан, забавляя жителей соседних домов своими шалостями равным образом смехом. Стояла прекрасная погода, вечор выдался теплый, — был вновь всего развязка сентября. У дверей сидели бабье равно болтали, во вкусе где-нибудь на провинциальном городке во яркий день. Сперва пишущий эти строки обратил первый план лишь только получи девочку, держи ее чудесное на своей выразительности личико равным образом фигурку, созданную на художника.
      Это была очаровательная сцена. Затем ваш покорный слуга попытался дойти умом себе, отколь на Париже такая скромность нравов, равным образом заметил, почто улочка сия — безвыходность равно прохожие здесь, очевидно, редки. Вспомнив, аюшки? во сих местах живал Жан-Жак Руссо, пишущий эти строки эврика гостиницу «Сен-Кантен»; запустелый ее обличие подал ми надежду обнаружить недорогую комнату, равно автор решил тама заглянуть. Войдя на выкладывание со низким потолком, моя особа увидел классические медные подсвечники со сальными свечами, выстроившиеся держи полочке, всякий по-над своим ключом через комнаты, да ваш покорный слуга был поражен чистотой, царившей во этой зале, — общепринято подобные комнаты безграмотный отличаются особой опрятностью, а после этого целое было вылизано, пунктуально получай жанровой картине; на педераст кровати, утвари, мебели было в некоторой степени кокетливое, свойственное условной живописи. Хозяйка гостиницы — барышня парение сорока, клеймящий объединение ее лицу испытавшая во жизни горечь равным образом пролившая масса слез, с которых равно потускнели ее глаза, — встала равно подошла ко мне; мы без слова сообщил, сколечко могу уплатить из-за квартиру; безвыгодный выразив никакого удивления, симпатия выбрала ключ, отвела меня на мансарду равно показала комнату со видом для крыши да возьми дворы соседних домов, идеже изо окон были протянуты длинные жерди вместе с развешанным получай них бельем. Как ужасна была буква чердачное помещение со желтыми грязными стенами! От нее в такой мере равно садило сверху меня нищетой уединенного приюта, подходящего на бедняка ученого. Кровля держи ней шла покато, на щели в среде черепицами сквозило небо.
      Здесь могли вместиться кровать, стол, малость стульев, а подо острым домиком крыши нашлось бы полоса ради мои фортепьяно. Не располагая средствами, воеже натянуть нос эту клетку, далеко не уступающую венецианским «свинцовым камерам» [48] , бедная дама никому невыгодный могла ее сдать. Из недавней распродажи имущества аз многогрешный изъял вещи, по некоторой степени являвшиеся моею личною собственностью, а в силу того что аллегро сговорился не без; хозяйкой равным образом получи и распишись другой породы а будень поселился у нее. Я прожил во этой воздушной гробнице три года, работал дата равно воробьиная ночь отнюдь не покладая рук из таким наслаждением, почто обучение казались ми прекраснейшим делом человеческой жизни, самым удачным решением ее задачи. В необходимых ученому спокойствии равным образом тишине поглощать бог знает что нежное, упоительное, на правах любовь. Работа мысли, поиски идей, мирная романтичность науки дарит нам неизъяснимые наслаждения, далеко не поддающиеся описанию, равно как постоянно то, зачем связано вместе с деятельностью разума, неприметной к наших внешних чувств. Поэтому автор издревле вынуждены пояснять тайны духа сравнениями материальными.
      Наслаждение, какое испытываешь, плывя единолично по мнению прозрачному озеру промежду скал, лесов равно цветов, ощущая ласку теплого ветерка, даст людям, чуждым науке, только лишь слабое взгляд по отношению волюм счастье, какое испытывал я, в некоторых случаях единица моя купалась во лучах какого-то света, если аз многогрешный слушал суровый равно неотчётливый визг вдохновения, от случая к случаю изо неведомого источника струились образы на муж пульсирующий мозг.
      Созерцать, как, будто чревный мир поутру, брезжит образ следовать полем человеческих абстракций равным образом поднимается, на правах солнце, или, скорее, растет, что ребенок, достигает зрелости, исподволь мужает, — сия утеха превыше всех земных радостей, точнее сказать, сие — услада божественное. Научные учение сообщают что-то волшебное всему, что-нибудь нас окружает. Жалкое бюро, держи котором моя особа писал, покрывавший его карий сафьян, фортепьяно, кровать, кресло, необыкновенно выцветшие с времени обои, скамейка — всё-таки они стали одушевленными смиренными моими друзьями, молчаливыми соучастниками мои будущего: в какой мере крата изливал автор им душу, глядючи получи и распишись них! Часто, водя глазами до покоробившейся резьбе, мы нападал нате новые пути, держи какое-нибудь поразительное ссылка моей системы тож а получи правильные слова, которые, в качестве кого ми казалось, находчиво выражали почти что непередаваемые мысли.
      Созерцая окружающие предметы, моя персона стал размежевывать у каждого его физиономию, его характер, они многократно разговаривали со мной; когда-никогда беглец гнюс заката проникал ко ми при помощи узкое оконце, они окрашивались, бледнели, сверкали, становились унылыми или — или но веселыми, поражая меня всё-таки новыми эффектами. Такие малые действие уединенной жизни, ускользающие с суетного света, да составляют утешение заключенных. Ведь мы был пленником идеи, узником системы, — правда, неунывающим узником, поскольку впереди у меня была жизнь, полная славы! Преодолев какую-нибудь трудность, автор этих строк произвольный однова целовал нежные обрезки женская супруг человечества не без; чудными глазами, нарядной равным образом богатой, которой предназначено было во единственный отменный табель отутюживать мои волосы, ласково приговаривая: «Ты бессчётно страдал, неимущий выше- ангел! „ Я начал двоечка больших произведения. Моя лицедейство должна была во непродолжительный предел написать ми прозвище равным образом состояние, вскрыть подход на свет, идеже моя персона желал взору вновь, пользуясь царственными правами гения. В этом шедевре ваша милость весь увидели первую ошибку юноши, только лишь аюшки? окончившего коллеж, неподдельный наивный вздор. Ваши хихи да хаха подрезали плоскости плодотворным иллюзиям, со тех пор больше далеко не пробуждавшимся. Ты один, родимый муж Эмиль, уврачевал глубокую рану, которую кое-кто нанесли моему сердцу! Ты безраздельно пришел на веселье ото моей «Теории воли“, обширного произведения, ради которого автор изучил восточные языки, анатомию, физиологию, которому аз многогрешный посвятил столько времени.
      Думаю, ась? оно дополнит работы Месмера, Лафатера, Галля, Биша равно откроет последний колея науке в рассуждении человеке. На этом кончается моя прекрасная жизнь, каждодневное жертвоприношение, невидимая миру разработка шелковичного червя, на себя самой заключающая, бытовать может, равным образом единственную награду. С основы мой сознательного существования вплоть впредь до того дня, когда-когда аз многогрешный окончил мою «Теорию», моя персона наблюдал, изучал, писал, читал не принимая во внимание конца, равно бытие моя была сплошным выполнением повинности. Женственный мой мужчина восточной лени, чувственный, вдохновенный во приманка мечты, мы никак не знал отдыха равным образом далеко не разрешал себя познать наслаждений парижской жизни. Лакомка — ваш покорный слуга принудил себя ко умеренности; охочий бродяжничать на своих двоих равно крейсировать на лодке по мнению морю, мечтавший пожить на разных странах, по этих пор от удовольствием, вроде ребенок, бросавший камешки на воду, — нынче я, никак не разгибая спины, сидел следовать письменным столом; разговорчивый — пишущий эти строки не проронив звука слушал публичные лекции во библиотеке да музее; автор спал возьми одиноком да жалком ложе, как следует монах-бенедиктинец, а посередь тем подросток была моей мечтою — мечтою заветной да бесконечно ускользавшей с меня! Одним словом, бытие моя была жестоким противоречием, беспрерывной ложью. Вот равно судите потом сего касательно людях! По временам природные мои склонности разгорались, что долготно тлевший пожар.
      Меня, отнюдь не знавшего женщин, которых моя персона эдак жаждал, нищего обитателя студенческой мансарды, по правилам марево, определённо образы горячечного бреда, окружали обольстительные любовницы! Я носился до улицам Парижа возьми мягких подушках роскошного экипажа! Меня снедали пороки, аз многогрешный погружался на разгул, мы всего делов желал да общем добивался; пишущий эти строки был пьян без участия вина, по образу безупречный Антоний во пора искушений. По счастью дремота во конце концов гасил испепеляющие сии видения; а заутро наука, улыбаясь, в который раз призывала меня, равно мы был ей верен.
      Думаю, который женщины, слывущие добродетельными, нередко бывают в администрация таких безумных вихрей желаний равно страстей, поднимающихся на нас вне нашей воли.
      Подобные мечты никак не лишены некоторой прелести, — далеко не напоминают ли они беседу зимним вечером, когда, сидя у очага, совершаешь путь во Китай? Но закачаешься зачем превращается добродетель нет слов сезон сих очаровательных путешествий, когда-когда в уме преодолеваешь безвыездно препятствия! Первые червон месяцев мой заключения ваш покорный слуга влачил ту убогую да одинокую жизнь, какую моя персона тебе описал; по мнению утрам, стараясь остаться незамеченным, аз многогрешный выходил сметь себя что-нибудь изо еды, самовольно убирал комнату, был во одном лице да господином равным образом слугою, диогенствовал [49] не без; невероятной гордостью. Но затем, затем того как бы распорядительница да ее дочечка изучили выше- натура да мои привычки, понаблюдали после мною, они поняли, что аз многогрешный беден, и, фигурировать может, по причине тому, сколько равным образом самочки они были жуть несчастны, пишущий сии строки непредотвратимо должны были подцепить ближе. Полина, очаровательное создание, чья наивная равно до сейте поры невыгодный раскрывшаяся красота не вполне равным образом привлекла меня туда, оказывала ми услуги, выбросить за борт которые моя персона невыгодный мог.
      Все бедные доли — сестры, у них равный язык, одинаковое щедрость — высокость тех, кто, ни аза отнюдь не имея, щедр держи эмоция равно жертвует своим временем равно собой самим. Незаметно Полюха стала у меня хозяйкой, возлюбленная пожелала прислуживать мне, да ее матка звания тому безграмотный противилась. Я видел, наравне самочки матерь чинила мое белье, и, сострадательная душа, симпатия краснела, от случая к случаю пишущий эти строки заставал ее вслед сим добрым делам. Помимо моей воли, они взяли меня почти свое покровительство, равным образом пишущий эти строки принимал их услуги. Чтобы постичь эту особую привязанность, требуется знать, какое подъём работой, какую тиранию идей да какое инстинктивное нерасположение ко мелочам повседневной жизни испытывает человек, жительствующий мыслью. Мог ли мы бороться деликатному вниманию Полины, когда, заметив, сколько аз многогрешный сделано часов восемь ни ложки безвыгодный ел, возлюбленная входила неслышными шагами равным образом приносила ми воздержанный обед? По-женски со вкусом равным образом наивно в простоте душевной она, улыбаясь, делала ми знак, ради автор отнюдь не обращал сверху нее внимания. То был Божий лев [50] , во вкусе сильф, скользнувший по-под мою кровлю равным образом предупреждавший мои желания. Однажды вечере Полюша вместе с трогательной наивностью рассказала ми свою историю. Ее папа командовал эскадроном конных гренадеров императорской гвардии. При переправе чрез Березину симпатия был взят на неволя казаками; впоследствии, нет-нет да и Наполеон предложил выменять его, русские руководящие круги бесполезно разыскивали его во Сибири; сообразно словам других пленных, некто бежал, намереваясь показать впредь до Индии. С тех пор госпоже Годэн, моей хозяйке, безграмотный посчастливилось выудить никаких известий в отношении муже. Начались бедствия тысяча восемьсот четырнадцатого — тысяча восемьсот пятнадцатого годов; оставшись одна, минус средств равно опоры, симпатия решила поддерживать меблированные комнаты, с тем прокормить дочь. Госпожа Годэн однако уже надеялась заметить своего мужа. Тяжелее всего делов было про нее сознавать, что такое? Пуся далеко не получит образования, ее Полина, крестница княгини Воргезе, Полина, которая будет должна была найти оправдание пророчество высокой своей покровительницы, сулившее ей блестящую будущность. Когда дона Годэн поведала ми свою кручину равным образом душераздирающим тоном, сказала: «Я добром бы отдала обрывок бумаги, взводящий Годэна во бароны, отдала равным образом наши компетенция сверху финансы из Вичнау, всего лишь бы знать, зачем Полюся воспитывается на Сен-Дени [51] ! «, пишущий эти строки вздрогнул равным образом во взятка вслед заботу о мне, держи которую в такой мере щедры были мои хозяйки, решил поставить себя на воспитатели Полины. Чистосердечие, со которым они приняли мое предложение, равнялось наивности, которой оно было подсказано.
      Так появились у меня час отдыха. У девочки были взрослые способности, возлюбленная по сию пору приближенно нетрудно схватывала, что-нибудь абие стала паче меня представлять получи и распишись фортепьяно.
      Привыкнув вознамериваться близ ми вслух, симпатия обнаруживала прелестные качества души, раскрывающейся на жизни, на правах чашечка цветка мало-помалу раскрывается бери солнце; возлюбленная слушала меня чутко равным образом охотно, смотря получи меня своими черными бархатными глазами, которые что мнимый улыбались; симпатия повторяла вслед за мной уроки своим нежным голосом да наивно радовалась, при случае моя персона бывал доволен ею. Еще новобрачный ее источник была озабочена мыслью, что оберечь ото опасностей свою дочь, оправдывавшую от возрастом по сию пору надежды, которые возлюбленная подавала вновь суще очаровательным ребенком, а в настоящий момент донья Годэн была спокойна, видя, ась? Полюша занимается целыми днями. Так на правах для ее услугам было лишь только мое фортепьяно, ей приходилось употреблять пользу кого упражнений моими отлучками.
      Возвращаясь, моя персона заставал у себя во комнате Полину, одетую самым скромным образом, хотя близ малейшем движении гибкая Харита равно весь ее прелестная пример вырисовывались около грубой тканью. Как у героини сказки относительно Ослиную кожу, крошечные ее ножки были обуты на грубые башмаки. Но всё-таки сии милые сокровища, всегда сие богатство, весь красота девичьей прелести как бы бы безвыгодный существовали ради меня. Я заставлял себя любоваться во Полине всего лишь сестру, ми было зверски обмануть доверенность ее матери; автор любовался обворожительной девушкой, на правах картиной, в духе портретом умершей возлюбленной; словом, возлюбленная была моим ребенком, моей статуей. Новый Пигмалион [52] , автор хотел превратить во парагона живую деву, вместе с горячей кровью на жилах, чувствующую равно говорящую; аз многогрешный бывал от нею бог суров, да нежели хлеще мы проявлял кровный педагогический деcпотизм, тем помягче равным образом покорнее становилась она. Сдержанностью равным образом скромностью ваш покорнейший слуга был обязан благородству моих чувств, а тутовник безвыгодный было недостатка равно во рассуждениях, достойных прокурора. Я безграмотный представляю себя честности равным образом во денежных делах минус честности во мыслях. Обмануть женщину или — или обездолить кого-либо на меня денно и нощно было равносильно. Полюбить молодую девушку alias придавать бодрости ее увлечение — сие всё-таки равно, аюшки? приложить руку натуральный матримониальный контракт, обстоятельства которого нужно устроить заранее. Мы имеет основания сказать продажную женщину, а запрещено проститься молодую девушку, которая отдалась нам, затем что возлюбленная никак не понимает всех последствий своей жертвы. Конечно, автор был способным бы выдавать замуж получи Полине, да сие было бы безумием. Не значило ли сие подчинять нежную да девственную душу ужасающим мукам? Моя обездоленность говорила получи эгоистическом языке равно безостановочно протягивала железную свою лапу средь мной равно сим добрым созданием. Притом, сознаюсь ко стыду своему, моя особа никак не понимаю любви во нищете. Пусть сие через моей испорченности, которою моя особа обязан болезни человечества, именуемой цивилизацией, хотя девица — пока возлюбленная привлекательна, по образу прекрасная Елена, каста Галатея Гомера, — малограмотный может захватить мое сердце, кабы симпатия взять хоть маленько замарашка. Ах, безусловно здравствует страсть во шелках равным образом кашемире, окруженная чудесами роскоши, которые отчего беспричинно отлично украшают ее, зачем равно хозяйка она, может быть, роскошь! Мне нравится портить на порыве страшный изысканные туалеты, давить цветы, вписывать дерзновенную руку по-над красивым сооружением благоуханной прически. Горящие глаза, которые пронизывают скрывающую их кружевную вуаль, схоже тому наравне полымя прорывается насквозь орудийный дым, вдохновляюще привлекательны ради меня. Моей любви нужны шелковые лестницы, в области которым бой-френд молча взбирается зимней ночью. Какое сие приятность — цельный на снегу, твоя милость входишь на комнату, нехорошо озаренную курильницами, обтянутую разрисованным шелком, равным образом вот женщину, в свою очередь стряхивающую со себя снег, поскольку по образу не то охарактеризовать покровы изо сладострастного муслина, чрез которые возлюбленная чуточку приметно обрисовывается, что Гавриил насквозь облако, равно изо которых симпатия в ту же минуту высвободится? А уже ми необходимы равно боязливое удача равным образом дерзкая уверенность. Наконец автор этих строк хочу познать эту но таинственную женщину, однако во полном блеске, на светском кругу, добродетельную, вызывающую всеобщее поклонение, одетую на кружева да блистающую бриллиантами, повелевающую целым городом, занимающую поза настоль высокое, внушающую ко себя такое уважение, что-то ни одна душа безграмотный осмелится изложить ей домашние чувства. Окруженная своей свитой, симпатия втихую бросает сверху меня лицезрение — взгляд, ниспровергающий до этого времени сии условности, взгляд, переговаривающийся что до том, который из-за меня симпатия готова определять равным образом светом да людьми! Разумеется, моя особа столько в один из дней самопроизвольно смеялся надо своим пристрастием для блондам, бархату, тонкому батисту, ко фокусам парикмахера, для свечам, карете, титулу, геральдическим коронам нате хрустале, получай золотых равно серебряных вещах — словом, надо пристрастием ко всему деланному равным образом наименее женственному во женщине; моя особа глумился надо собой, разубеждая себя, — по сию пору было напрасно! Меня пленяет женщина-аристократка, ее тонкая улыбка, изысканные повадки равным образом впечатление собственного достоинства; воздвигая преграду средь собой равно людьми, возлюбленная пробуждает однако мое тщеславие, а сие равным образом питаться вполовину любовь. Становясь предметом всеобщей зависти, мое упоение приобретает с целью меня особую сладость. Если моя моя женщина во своем быту отличается через других женщин, коли возлюбленная малограмотный ходит пешком, кабы живет симпатия иначе, нежели они, даже если в ней манто, какого у них фигурировать малограмотный может, ежели ото нее исходит благоухание, свойственное ей одной, — возлюбленная ми нравится неизмеримо больше; равным образом нежели после этого симпатия ото поместья хоть на том, зачем лакомиться на любви земного, тем прекраснее становится возлюбленная во моих глазах.
      На мое счастье, в Франции сделано двадцать полет кто в отсутствии королевы, если мы влюбился бы во королеву! А чтоб кто наделен манеры принцессы, женщине нужно присутствовать богатой.
      При таких романтических фантазиях нежели могла фигурировать пользу кого меня Полина? Могла ли симпатия поклониться ми ночи, которые стоят целой жизни, любовь, которая убивает равно ставит получай карту целое человеческие способности? Ради бедных девушек, отдающихся нам, я безвыгодный умираем. Такие чувства, такие поэтические мечтания автор безграмотный могу во себя уничтожить. Я был рожден пользу кого несбыточной любви, а случаю приятно было прислужить ми тем, а моя особа далеко не никак не желал. Как почасту ваш покорный слуга обувал во альбом крохотные ножки Полины, облекал ее стройную, по образу зеленый тополь, фигуру на газовое платье, набрасывал ей получи и распишись плечища грациозный шарф, провожал ее, шагая за коврам ее особняка, да подсаживал на изысканный экипаж! Будь возлюбленная такой, ваш покорнейший слуга бы ее обожал. Я наделял ее гордостью, которой у нее безвыгодный было, отнимал у нее по сию пору ее достоинства, наивную прелесть, врожденное обаяние, простодушную улыбку, в надежде погрузить ее во Стикс наших пороков равно иметь ее неуязвимым сердцем, воеже прихорошить ее нашими преступлениями равно проделать с нее взбалмошную салонную куклу, хрупкое создание, которое ложится дремать наутро да оживает вечером, если загорается деланный мир свечей. Полюня была воплощенное чувство, воплощенная свежесть, а мы хотел, с целью возлюбленная была суха равным образом холодна. В последние век мои безумия эйдетизм воскресила ми символ Полины, по образу возлюбленная рисует нам сцены нашего детства. Не единожды пишущий эти строки был растроган, вспоминая очаровательные минуты: в таком случае мы который раз видел, в духе каста дивчина сидит у мой стола из-за шитьем, кроткая, молчаливая, сосредоточенная, а возьми ее прекрасные черные вихры ложится легким серебристым узором безвольный денной свет, проникающий на мое чердачное окно; ведь мы слышал ювенальный ее смех, слышал, по образу своим звонким голосом симпатия распевает милые песенки, которые ей сносно невыгодный стоило домыслить самой. Часто моя Поляша воодушевлялась из-за музыкой, да между тем симпатия была головокружительно похожа нате ту благородную головку, на которой Карло Дольчи хотел представить Италию. Жестокая воспоминания вызывала беловой облик Полины промеж безрассудств мои существования наравне известный укор, наравне отражение добродетели! Но предоставим бедную девочку собственной ее участи! Как бы симпатия после ни была несчастлива, ваш покорный слуга соответственно крайней мере сын божий ее ото страшной бури — мы малограмотный увлек ее на мои ад.
      До прошлой зимы аз многогрешный вел спокойную да трудовую жизнь, слабое просьба по части которой пишущий эти строки попытался тебе дать. В первых числах декабря тысяча восемьсот двадцать девятого годы моя особа встретил Растиньяка, и, невзирая в жалкое положение мои костюма, симпатия взял меня перед руку равным образом осведомился насчёт моем положении со участием истинно братским. Тронутый этим, ваш покорнейший слуга рассказал ему скупо по отношению своей жизни, по части своих надеждах; симпатия расхохотался равно сказал, в чем дело? автор да ум равным образом дурак; его гасконская веселость, понимание света, богатство, которым симпатия был обязан своей опытности, — совершенно сие произвело сверху меня мнение неотразимое. Растиньяк утверждал, который аз многогрешный умру на больнице непризнанным простофилей, дьявол ранее провожал мои крышка равным образом хоронил меня во могиле на нищих. Он заговорил по отношению шарлатанстве. С присущим ему остроумием, которое придает ему такое обаяние, дьявол доказывал, что такое? целое гениальные люд — шарлатаны. Он объявил, аюшки? автор этих строк могу ослепший иначе говоря оглохнуть, а ведь равным образом умереть, ежели все еще буду водиться на одиночестве в улице Кордье. Он полагал, который ми надобно выходить на свете, помещать людей выражать мое имя, стряхнуть с праздник унизительной скромности, которая великому человеку нисколечко малограмотный подобает.
      — Глупцы именуют подобное действия интриганством, — воскликнул он, — моралисты осуждают его равно называют рассеянным образом жизни. Не слушая людей, спросим самих себя, каковы результаты. Ты трудишься? Ну, в такой мере твоя милость отроду ни плошки малограмотный добьешься. Я искусник бери постоянно руки, однако ни получай ась? далеко не годен, празднолюбец с лентяев, а так-таки добьюсь всего! Я пролезаю, толкаюсь — ми уступают дорогу; ваш покорнейший слуга хвастаю — ми верят; моя особа делаю долги — их платят!
      Рассеянная жизнь, любезный мой, — сие целая политическая система. Жизнь человека, занятого тем, на правах бы израсходовать свое состояние, становится то и дело спекуляцией: некто помещает домашние фити-мити на друзей, на наслаждения, на покровителей, во знакомых. Допустим, купец рискует в миллион. Двадцать полет возлюбленный неграмотный спал, неграмотный пил, никак не знал развлечений; спирт высиживал кровный миллион, возлюбленный пускал его на кругооборот до всей Европе; ему было скучно, возлюбленный отдавался закачаешься воля всех демонов, каких только лишь выдумал человек; позже ликвидация, равным образом дьявол остается — автор этих строк непосредственно сие малограмотный разок наблюдал — минуя гроша, вне имени, минус друзей. Другое деяние — расточитель: симпатия живет на свое удовольствие, спирт видит приятность во скачке из препятствиями. Если случится ему лишиться близкие капиталы, ведь остается предвкушение для служба управляющего окладными сборами, получи и распишись выгодную партию, получи и распишись деревня около министре или — или посланнике. У него остались друзья, репутация, да спирт спокон века присутствие деньгах. Он спец светских пружин равным образом нажимает их, на правах ему выгодно. Ну что, логична моя система, тож ваш покорный слуга спятил? Разве малограмотный во этом назидание комедии, которую освещение играет табель после днем?.. Ты кончил свое сочинение, — помолчав, продолжал он, — у тебя гигантский талант. Значит, время тебе сделать первые шаги из моей исходной точки. Тебе надобно самому вооружить себя успех, — в такой мере вернее. Ты заключишь смычка от разными кружками, завоюешь пустословов. Так по образу ми свербит являться соучастником во твоей славе, так моя особа возьму сверху себя значение ювелира, кто вставит алмазы во твою корону… Для основания приходи семо будущие времена вечером. Я введу тебя во дом, идеже иногда огулом Париж, отечественный Париж, город на берегах Сены светских львов, город на берегах Сены миллионеров, знаменитостей, наконец, прославленных ораторов, сущих златоустов; когда сии господа одобряют какую-нибудь книгу, возлюбленная становится модной; возлюбленная — может существовать подлинно хороша, да они-то сего безграмотный знают, выдавая ей свидетельство нате гениальность. Если твоя милость никак не лишен ума, малолетний мое, ведь фатум твоей «Теории» во твоих руках, нужно исключительно сильно взять в толк теорию фортуны. Завтра к вечеру твоя милость увидишь прекрасную графиню Феодору — модную женщину.
      — Никогда что до ней неграмотный слыхал…
      — Вот таково кафр! — со шутливо отозвался Растиньяк. — Не узнавать Феодоры!
      Да в ней допускается жениться, у нее поблизости восьмидесяти тысяч ливров дохода, симпатия никого нет далеко не любит, а может быть, ее десятая спица неграмотный любит! Своего рода женщина-загадка, полурусская парижанка, полупарижская россиянка! Женщина, у которой выходят на освещение совершенно романтические произведения, малограмотный появляющиеся на печати, самая красивая дева на Париже, самая обольстительная! Нет, твоя милость аж безвыгодный кафр, твоя милость неизвестно что среднее в кругу кафром равно животным… Прощай, предварительно завтра!..
      Он нашел вращение да исчез, безвыгодный дожидаясь ответа, отнюдь не допуская даже если мысли что до том, почто индивидуальность мудрый может далеко не разгубаститься состоять представленным Феодоре. Как приписать волшебную господство имени? Федорка преследовала меня, на правах преступная мысль, со которой намереваешься вывести полюбовное соглашение. Какой-то баритон говорил мне: «Ты пойдешь ко Феодоре». Я был в состоянии на правах благоугодно воевать со сим голосом, галдеть ему, в чем дело? симпатия лжет, — возлюбленный сокрушал всегда мои доказательства одним сим именем — Феодора.
      Но далеко не было ли сие имя, безграмотный была ли буква девушка символом всех моих желаний, целью моей жизни? От сего имени на моем воображении воскресла искусственная лиризм света, загорелись праздничные огни высшего парижского общества, заблестела парадность суеты. Эта дамочка предстала передо мной со всеми проблемами страсти, получи которых автор был помешан. Нет, фигурировать может, безграмотный женщина, никак не имя, а однако мои пороки поднялись во душе, дай тебе ещё смущать меня. Графиня Феодора, богатая, далеко не имеющая любовника, безвыгодный поддающаяся парижским соблазнам, — что ли сие безграмотный реинкарнация моих надежд, моих видений? Я создал вид этой женщины, в глубине сердца рисовал ее себе, грезил касательно ней. Ночью ваш покорный слуга малограмотный спал, автор этих строк стал ее возлюбленным, вслед серия часов моя особа пережил целую жизнь, полную любви, заново равно который раз вкушал жгучие наслаждения. Наутро, малограмотный на силах выбросить пытку долгого ожидания вечера, пишущий эти строки взял во библиотеке трали-вали равным образом цельный сутки читал его, с намерением абстрагироваться с своих мыслей, тем или иным способом стукнуть время. Имя Феодоры звучало изумительный мне, близко далекому отголоску, тот или другой неграмотный тревожит вас, однако постоянно но заставляет прислушиваться. К счастью, у меня сохранился тотально пригожий сизо-черный вицмундир равным образом мертвец жилет; в рассуждении сего через токмо мой состояния осталось возле тридцати франков, которые пишущий эти строки рассовал по мнению ящикам стола равно во комоде промежду белья, чтобы того с намерением соорудить в ряду моими фантазиями равно монетой на сто су колючую ограждение поисков, дабы определять монету только лишь случайно, умереть и малограмотный встать миг кругосветного путешествия соответственно комнате. Одеваясь, автор этих строк гонялся из-за моими сокровищами соответственно целому океану бумаг. Монеты попадались жуть редко, равно твоя милость можешь с сего заключить, в духе беда сколько похитили у меня перчатки да фиакр, — они съели моего артос вслед за цельный месяц. Увы, сверху прихоти у нас вечно найдутся деньги, я скупимся токмо сверху издержки полезные равным образом необходимые. Танцовщицам я бросаем сусаль вне счета — равным образом торгуемся со рабочим, которого ждет голодная семья. Сколько людей на стофранковых фраках, со алмазами получай набалдашниках трости обедает из-за двадцать число су! Для утоления тщеславия нам, по-видимому, ни аза малограмотный жалко.
      Растиньяк, преданный своему слову, улыбнулся рядом виде меня да посмеялся по-над моим превращением; же по пути некто по части своей доброте учил меня, на правах надобно удерживать себя от графиней; по части его словам, сие была девочка скупая, тщеславная равным образом недоверчивая; скупая да неразлучно из тем малограмотный пренебрегающая пышностью, тщеславная да никак не лишенная простосердечия, недоверчивая равно далеко не чуждая добродушия.
      — Тебе известны мои обязательства, — сказал он, — твоя милость знаешь, в духе бесчисленно мы потерял бы, буде бы связал себя любовными узами из второй женщиной.
      Итак, мы наблюдал из-за Феодорой беспристрастно, хладнокровно, равным образом мои критические замечания должны фигурировать справедливы. Я задумал показать тебя ей только потому, который желаю тебе всяческого благополучия. Так вот, следи ради каждым своим словом, — у нее жестокая память; ловкостью симпатия превзойдет любого дипломата, — возлюбленная способна угадать, эпизодически дьявол говорит правду. Между нами, ми кажется, почто титул отнюдь не признал ее брака, — согласно крайней мере великорусский апостол рассмеялся, нет-нет да и ваш покорнейший слуга заговорил в отношении ней. Он ее малограмотный принимает да шель-шевель кланяется ей подле встрече на Булонском лесу. Тем далеко не меньше симпатия близка не без; госпожой мол Серизи, иногда у госпожи мол Нусинген да госпожи -де Ресто. Во Франции ее слыть отнюдь не запятнана. Герцогиня дескать Карильяно, женка маршала, самая чопорная дамочка закачаешься во всех отношениях бонапартистском кружке, не раз проводит сезон на ее имении. Много молодых фатов равно пусть даже сынок одного с пэров Франции предлагали ей свое фамилия во перевод в состояние; возлюбленная по всем статьям учтиво отказала. Может быть, зажечь ее чувства станется всего лишь шмуцтитул отнюдь не далее графского? А твоя милость фактически маркиз! Если возлюбленная тебе понравится — смелей вперед! Это автор этих строк называю выдавать инструкцию.
      Шутки Растиньяка внушали ми мысль, зачем спирт насмехается должно мной равным образом предумышленно дразнит мое любопытство, — импровизированная моя склонность дошла вплоть до настоящего пароксизма, если мы, наконец, остановились до украшенным цветами перистилем. Поднимаясь сообразно устланной ковром широкой лестнице, идеже ранее бросалась на лупилки все аристократичность английского комфорта, автор чувствовал, во вкусе у меня забилось сердце; ваш покорный слуга краснел, автор забыл по части своем происхождении, по части всех своих чувствах, касательно своей гордости, мы был перед глупости мещанином. Увы, пишущий эти строки сошел из мансарды в дальнейшем трех планирование нищеты, сызнова невыгодный научившись устанавливать ранее житейских мелочей те приобретаемые нами сокровища, те умственные капиталы, которые обогащают нас, только что всего лишь нам во рычаги попадает власть, — неспособная тем никак не менее истребить нас, так как учение заблаговременно подготовила нас для политической борьбе.
      Я увидел женщину планирование двадцати двух, среднего роста, одетую на белое, не без; полукругом изо перьев на руке, окруженную мужчинами. Заметив Растиньяка, симпатия встала, пошла ко нам насупротив да не без; приветливой улыбкой, приятным голосом сказала ми любезность, лишенный чего сомнения авансом приготовленную; свой тотальный кореш рассказывал ей касательно моих талантах, равным образом его ловкость, его гасконская шапкозакидательство обеспечили ми привлекательный прием. Я стал предметом исключительного внимания, равным образом оно смутило меня, но, ко счастью, со слов Растиньяка, постоянно тогда сделано знали в отношении моей скромности. Я встретил на этом салоне ученых, литераторов, министров на отставке, пэров Франции. Вскоре по прошествии мой прихода совещание возобновился; чувствуя, ась? ми приходится оказать содействие свою репутацию, автор этих строк взял себя на руки, и, эпизодически ми представилась способ заговорить, я, невыгодный злоупотребляя вниманием общества, постарался подводить итог полемика на выражениях паче не так — не то поменьше веских, глубокомысленных да остроумных. Я произвел некоторое впечатление. Тысячный присест на своей жизни Растиньяк оказался пророком. Когда собралось бесчисленно народу равно однако стали отзываться себя свободнее, выше- защитник взял меня перед руку, равно пишущий сии строки прошлись за комнатам.
      — Виду неграмотный показывай, что-то твоя милость на восторге ото графини, — сказал он, — никак не в таком случае симпатия догадается касательно целях твоего визита.
      Гостиные были убраны со изысканным вкусом. Я увидел превосходные картины. Каждая комната, как бы сие традиция у ужас состоятельных англичан, была во особом стиле: шелковые обои, отделка, мебель, однако мелочи обстановки соответствовали основному замыслу. В готическом будуаре, возьми дверях которого висели ковровые драпри, безвыездно было готическое — мебель, часы, иллюстрация ковра; темные резные балки, расположенные на виде кессонов, радовали выражение глаз своим изяществом да оригинальностью, панели были художественной работы; ничто неграмотный нарушало цельности этой красивой декорации, вплоть прежде окон не без; драгоценными цветными стеклами. Особенно меня поразила небольшая салон на современном стиле, про которой абстракционист исчерпал ухватки нынешнего декоративного искусства, легкого, свежего, приятного, без участия блеска, умеренного во позолоте.
      Все в этом месте было смутно равным образом проникнуто атмосферой влюбленности, наравне немецкая баллада, — сие было подлинное прибежище на страшный тысяча восемьсот двадцать седьмого года, вместе с благоухающими на жардиньерках редкостными цветами. В анфиладе комнат вслед этой гостиной аз многогрешный увидел гостиная комната от позолотой равно роскошной мебелью, идеже воскресали вкусы времен Людовика Четырнадцатого, представлявшие собой причудливый, так лакомый противоположность не без; живописью нашего времени.
      — У тебя будут недурные апартаменты, — сказал Растиньяк со улыбкой, во которой сквозила легкая ирония. — Разве сие безграмотный соблазнительно? — добавил некто садясь.
      Вдруг симпатия вскочил, взял меня следовать руку, провел на спальню равно показал нетуго освещенное сладострастное ложе, по-под пологом с белого муслина да муара, нынешнее одр юной феи, обручившейся из гением.
      — Разве сие безвыгодный бесстыдство, — воскликнул он, понизив голос, — вы сие безвыгодный дерзость, неграмотный охмуреж вдобавок всякой меры, зачем нам разрешают лицезреть таковой регалии любви? Никому далеко не откликаться да на человека допускать уйти тогда свою визитную карточку! Будь автор этих строк свободен, автор бы добивался, в надежде каста женщина, все во слезах, кротко стояла подо моей дверью…
      — А твоя милость приблизительно отвечаю на ее добродетели?
      — Самые предприимчивые с наших волокит, хоть самые ловкие с них, сознаются, что такое? у них нисколько безграмотный вышло; они весь до сей времени влюблены на нее, они ее верные друзья. Ну, никак не головоломка ли сия женщина?
      Что-то что-то опьянения возбудили кайфовый ми сии слова, приближенно в качестве кого моя старание стала расстраиваться да следовать быль Феодоры. Дрожа с радости, аз многогрешный поспешил во гостиную, идеже оставил графиню; аз многогрешный встретил ее во готическом будуаре. Она улыбкой остановила меня, усадила рядом из собой, стала вынюхивать относительно моих работах и, казалось, проявляла для ним деятельный интерес, особенно когда, избегая поучительного тона равно докторального изложения моей системы, пишущий эти строки перевел ее получай метла шутки. Кажется, Феодоре куда понравилось, ась? требование человеческая питаться гибель материальная, почитай пара; который во мире духовном ничто отнюдь не устояло бы до этой силой, разве бы персона научился акцентировать ее, держать всею ее совокупностью равным образом неумолчно отправлять нате души лавина этой текучей массы; который такого склада смертный был в силах бы, на соответствии со задачами человечества, что нужно изменять все, даже если законы природы. Возражения Феодоры свидетельствовали об известной тонкости ума; с намерением польстить ей, моя персона с высоты своего величия признал возьми некоторое минута ее правоту, а дальше уничтожил сии женские рассуждения единым словом, обратив ее заинтересованность бери повседневное феномен нашей жизни, нате случай сна, объединение видимости обычное, по мнению существу но полное неразрешимых для того ученого проблем, равно тем возбудил ее любопытство. Графиня даже если умолкла нате мгновение, в отдельных случаях мы сказал ей, что такое? наши идеи — организованные, цельные существа, обитающие во мире невидимом равным образом влияющие сверху наши судьбы, а во довод привел мысли Декарта, Дидро, Наполеона, мысли которых властвовали равно совершенно до этого времени властвуют по-над нашим веком. Я имел почтение позабавить графиню: возлюбленная рассталась со мной, попросив присутствовать у нее, — выражаясь придворным языком, моя персона был приближен для ее особе. То ли, в соответствии с свойственной ми похвальной привычке, ваш покорнейший слуга принял формулу вежливости вслед за искренние речи, ведь ли Феня увидела нет слов ми будущую звезда равно вознамерилась пополнить особенный зверильница вновь одним ученым, же ми показалось, который моя особа произвел сверху нее впечатление. Я призвал себя сверху подмога всё-таки домашние бездна премудрости во физиологии, целое домашние прежние наблюдения надо женщинами равно общностный вечор тщательно изучал эту оригинальную особу равным образом ее повадки; затаившись на амбразуре окна, аз многогрешный старался разгадать ее мысли, показать их во ее манере соблюдать да приглядывался ко тому, наравне во качестве хозяйки на родине возлюбленная ходит до комнатам, садится да заводит разговор, подзывает для себя кого-нибудь с гостей, расспрашивает его и, прислонившись для косяку двери, слушает; переходя из места в место, возлюбленная таково прелестно изгибала стан, круглым счетом со вкусом колыхалось у нее присутствие этом платье, таково императивно возбуждала возлюбленная желания, почто автор этих строк подверг большому сомнению ее добродетель. Если сейчас Дора презирала любовь, в таком случае в навечерие она, наверное, была беда страстной; опытная беспутница сказывалась хоть во ее манере бездействовать под собеседником: симпатия игриво опиралась держи бородка панели, в духе могла бы обрисовывать женщина, готовая пасть, хотя готовая вот и все убежать, только что лишь только ее испугает ультра- бесшабашный взгляд; женственно скрестив руки, она, казалось, вдыхала на себя плетение словес собеседника, дружественно слушая их ажно взглядом, а самочки излучала чувство.
      Ее свежие, румяные цедилка прямо выделялись в предприимчивый белизне лица. Каштановые волосья оттеняли светло-карий колорит ее глаз, не без; прожилками, в духе получи флорентийском камне; слово сих глаз, казалось, придавало особенный, аристократический существо ее словам. Наконец, трио ее пленял соблазнительной прелестью.
      Соперница, бытовать может, назвала бы суровыми ее густые, почитай сросшиеся брови равным образом нашла бы, сколько ее портит немножечко ощутимый подпушка возьми щеках. Мне а казалось, почто во ней устремление наложила в до этого времени принадлежащий отпечаток. Любовью дышали итальянские ресницы этой женщины, ее прекрасные плечи, достойные Венеры Милосской, внешний облик ее лица, нижняя губа, чрезвычайно пухлая равным образом темноватая. Нет, в таком случае была малограмотный женщина, так был роман. Женственные ее сокровища, гармоническое сопоставление линий, беспричинно бесчисленно обещавшая нарядность форм невыгодный вязались вместе с постоянной сдержанностью да необычайной скромностью, которые противоречили общему ее облику. Нужна была такая зоркая наблюдательность, во вкусе у меня, так чтобы растворить во ее натуре приметы сладострастного ее предназначения. Чтобы проделать свою мнение больше понятной, скажу, аюшки? во Феодоре жили двум женщины: клейстокарпий у нее спокон века оставалось бесстрастным, исключительно голова, казалось, дышала любовью; перед нежели приостановиться получи ком-нибудь с мужчин, ее зырк подготовлялся для этому, аккуратно во ней совершалось кое-что таинственное, равным образом во сверкающих ее глазах пробегал по образу бы спазматический трепет. Словом, сиречь запас мои были несовершенны равно ми снова счета тайн предстояло отворить кайфовый внутреннем мире человека, alias у графини была прекрасная душа, чувства равным образом проявления которой сообщали ее лицу покоряющую, чарующую прелесть, силу пушкой далеко не разбудишь духовную равным образом тем паче могучую, зачем возлюбленная сочеталась со огнем желания. Я ушел очарованный, соблазненный этой женщиной, самозабвенный ее роскошью, моя особа чувствовал, что-нибудь симпатия всколыхнула на моем дух все, что такое? было во нем благородного да порочного, доброго равно злого.
      Взволнованный, оживленный, возбужденный, аз многогрешный начинал понимать, в чем дело? привлекало семо художников, дипломатов, представителей власти, биржевиков, окованных железом, в духе их сундуки: разумеется, они приезжали ко ней ради тем но безумным волнением, ото которого дрожало всё-таки мое существо, бурлила кровища во каждой жилке, напрягались тончайшие нерв равно постоянно трепетало во мозгу. Она никому безвыгодный отдавалась, с целью поберечь всех своих поклонников. Покуда дама никак не полюбила, возлюбленная кокетничает.
      — Может быть, ее отдали на жены или — или продали какому-нибудь старику, — сказал аз многогрешный Растиньяку, — равно мнемозина в рассуждении первом браке отвращает ее с любви.
      Из предместья Сент-Оноре, идеже живет Феодора, пишущий эти строки возвращался пешком. До улицы Кордье следует было прошествовать немножечко ли никак не круглый Париж; ход казался ми близким, а в обществе тем было холодно. Предпринимать завоевание Феодоры зимой, суровой зимой, от случая к случаю у меня неграмотный было равно тридцати франков, а отделявшее нас протяжение было этак велико! Только недостаточный молодка куверта знает, как горячность требует расходов сверху кареты, перчатки, платье, комбинация равным образом в такой мере далее.
      Когда бескорыстная чересчур медленно остается платонической, возлюбленная становится разорительна. Среди студентов-юристов бывают Лозены [53] , которым, право, кризис миновал равным образом отнюдь не подступаться для страсти, обитающей на бельэтаже.
      Мне ли, слабому, тщедушному, сдержанно одетому, бедному, изнуренному, во вкусе иногда изнурен художник, выкарабкивающийся позже своего нового творения, — ми ли было воевать со молодыми красавчиками, завитыми, щеголеватыми, во таких галстуках, около виде которых может растреснуться через зависти весь Кроатия [54] , богатыми, облеченными во броню наглости равно разъезжающими во тильбюри.
      — Нет, нет, Федора либо — либо смерть! — воскликнул я, спускаясь согласно ступенькам моста. — Феня — сие самочки фортуна!
      Прекрасный готический гостиная комната да гостинная на стиле Людовика Четырнадцатого вставали у меня предварительно глазами; моя персона в который раз видел графиню на белом наряд не без; прелестными широкими рукавами, равно пленительную ее походку, равно неотразимый стан. Когда автор этих строк очутился у себя, во холодной мансарде, неопрятной, во вкусе накладка естествоиспытателя, автор был до этих пор окружен образами роскоши. Подобный антитеза — барахольный советчик: так, вероятно, зарождаются преступления. Я проклял тогда, сотрясаясь ото ярости, мою честную, добропорядочную бедность, мою мансарду, идеже явилось бери сияние столько плодотворных мыслей. В моей судьбе, на моем злополучие аз многогрешный требовал отчета у бога, у дьявола, у социального строя, у своего отца, у всей вселенной; автор этих строк лег храпеть голодный, лопоча смешные проклятия, хотя безапелляционно решившись обмануть Феодору. Это женское ретивое было последним лотерейным билетом, через которого зависела моя участь. Я избавлю тебя ото описания первых моих посещений Феодоры равно разом перейду для драме. Стараясь возбуждать держи ее душу, моя особа совокупно не без; тем стремился заполнить равно ее умом, решать судьбу в ее самолюбие: с целью заградить ее врезаться меня, пишущий эти строки дал ей тысячу оснований покамест чище втрескаться самое себя; вовеки пишущий эти строки малограмотный оставлял ее на состоянии безразличия; бабье в угоду сильных ощущений готовы не щадить всем, равно моя персона расточал их ей: ваш покорнейший слуга пожалуйста был поскорее прогневить ее, нежели видать равнодушной.
      Первоначально, мобилизуемый твердою без принуждения да желанием убедить ей беззаветная ко мне, мы достиг некоторого успехи надо нею, а немного спустя склонность моя возросла, пишущий эти строки поуже отнюдь не был в состоянии пользоваться собой, стал искренним и, влюбившись без участия памяти, погубил себя. Я порядком далеко не знаю, ась? наш брат во поэзии равно на беседах называем любовью, однако изображения чувства, беспричинно развившегося на двойственной моей натуре, моя персона невыгодный находил нигде — ни на риторических, тщательно отделанных фразах Жан-Жака Руссо, логовище которого я, может быть, занимал, ни во холодных понятиях литературы двух столетий, ни на итальянской живописи. Разве токмо внешность получай Бриеннское озеро, часть мотивы Россини, Мадонна Мурильо, принадлежащая маршалу Сульту, переписка Лекомба [55] , кое-кто выражения, встречающиеся во сборниках новелл, так особенно молитвы экстатиков равно отдельные эпизоды с наших фаблио — вона зачем сподручно было свести меня на божественные страны первой моей любви. Ничто во человеческом языке, никакое оборот мысли на красках, мраморе, словах да звуках безграмотный передали бы напряжения, искренности, полноты, внезапности мои чувства! Да, мимика — сие ложь. Любовь проходит после бесконечное сумма превращений, заблаговременно нежели совсем соединиться вместе с нашей жизнью равным образом навечно накрасить ее на собственный ярко-красный цвет.
      Тайна сего неуловимого влияния ускользает ото взгляда художника. Истинная устремление выражается во воплях, нет слов вздохах, несносных с целью ушей человека холодного. Нужно по жизни любить, чтобы, читая «Клариссу Гарлоу» [56] , доброхотствовать рычаниям Ловласа. Любовь — простак ручей, что-то струится до камешкам, меж трав да цветов, а видишь углубление становится речкой, рекой, меняет свою природу равным образом лик ото каждого нового притока, а там впадает на безмерный океан, который-нибудь умам несовершенным возможно едва однообразием, а великие души погружает на бесконечное созерцание. Как возродить сии трель чувства, сии в такой мере дорогие мелочи, слова, во самом звуке которых заключена целая голконда речи, взгляды, сильнее выразительные, чем самые лучшие из лучших стихи? При тех роковых встречах, от случая к случаю наша сестра постепенно чтобы себя пленяемся женщиной, разверзается пропасть, могущая обволочь всю поэзию человеческую.
      В каких глоссах истолкуешь живые да таинственные заваруха души, когда-когда нам невыгодный сколько угодно слов, воеже описать ажно видимые тайны красоты? Что ради колдовство! Сколько времени проводил я, опущенный на неизреченный экстаз, наслаждаясь тем, в чем дело? вижу ee! Я был счастлив. Чем? Не знаю. В сии мгновения, разве ее личико было залито светом, вместе с ним кое-что происходило, равно оно начинало сиять; только-только ощутимый пушок, золотивший ее тонкую равно нежную кожу, податливо намечал контуры ее лица, равно во этом было так самое очарование, которое пленяет нас на далеких линиях горизонта, теряющихся во солнечном свете. Казалось, почто игра дня, сливаясь из нею, ласкает ее равным образом что-нибудь через ее лучезарных окаянный исходит освещение паче яркий, нежели сияние настоящий; впоследствии тень, минуя согласно милому лицу, на правах будто бы бы окрашивала его, разнообразя выражения, меняя оттенки. Нередко сверху мраморном ее челе, казалось, явственно обозначалась мысль; ее зеницы загорались, вежды вздрагивали, соответственно лицу пробегала улыбка; жизненный полип ее губ приходил во движение, в таком случае сжимаясь, так разжимаясь; какой-то свой утечка ее пух отбрасывал темные блики держи свежую белизну висков. В этом лице говорила каждая черточка. Каждый редакция его прелести был новым пиршеством чтобы моих глаз, открывал моему сердцу вновь одну неведомую прелесть. Возможность чаять желательно ми угадать во каждом изменении сего лица. Немые наши пересуды шли ото души ко душе, в духе благовест переходит во эхо, равно они не скупясь дарили ми мимолетные радости, оставлявшие нет слов ми глубокое впечатление. Голос ее порождал изумительный ми какое-то неистовство, которое ми горько было подавить.
      Подобно лотарингскому князю — забыл, наравне его зовут, — я, вероятно, невыгодный почувствовал бы раскаленного угля у себя для ладони, ежели бы симпатия провела щекочущими своими пальцами в области моим волосам. То было поуже далеко не преклонение иначе говоря желание, так было колдовство, рок. Часто, возвратясь ко себе, перед крышу, автор этих строк неотчётливо различал Феодору во ее особняке, принимал смутное соучастие на ее жизни; рано или поздно симпатия болела — болел равным образом я, равно сверху остальной табель пишущий эти строки говорил ей: «Вы были больны! «
      Сколько однова симпатия являлась ми во ночной тишине, вызванная силою мой экстаза! То возлюбленная возникала предо мной внезапно, равно как брызнувшие лучи света, ломала мое перо, обращала на гиджра науку да прилежание, принуждала меня обвораживаться ею — принимала ту соблазнительную позу, на которой ваш покорный слуга видел ее когда-то. То ваш покорнейший слуга лично шел ко ней насупротив во круг призраков; автор этих строк приветствовал ее, в качестве кого надежду, просил наделить ми подслушать ее сребристый голос; впоследствии пишущий эти строки просыпался на слезах. Однажды, обещав помчаться со мной во театр, возлюбленная снег в голову ни от того ни не без; этого отказалась равно попросила прекратить ее одну. В отчаянии ото сего каприза, стоившего ми целого дня работы равным образом — по правде сказать ли? — мои последнего экю, мы однако но отправился во варьете один, ми желательно вглядеться пьесу, которую желала бросить взгляд она. Едва усевшись, автор почувствовал гальванический нажим на сердце. Какой-то альт сказал мне: «Она здесь».
      Оборачиваюсь равно вижу графиню во глубине ложи бенуара, на тени. Мой мнение устремился туда, мои зенки нашли ее сразу, со сказочной зоркостью, моя человек полетела ко источнику своей жизни, что насекомое для цветку. Что подало повестка моим чувствам? Бывает неведомый трепет, тот или другой изумляет людей поверхностных, только сии проявления внутренней нашей природы этак а просты, в духе да обычные феномены внешнего нашего зрения, — вишь с чего моя особа безграмотный был удивлен, автор этих строк всего рассердился. Мои исследования душевной силы человека, таково скудно изученной, помогли ми согласно крайней мере выкопать на своей страшный явные доказательства моей системы. Было несколько странное на таком союзе ученого да влюбленного, самого настоящего идолопоклонства да научных исследований любви. Исследователь нередко бывал доволен тем, сколько приводило во упадок духа любовника, а по образу всего мой мужчина начинал полагаться для кого на кровный триумф, некто из блаженным чувством гнал обследование прочь. Дора увидела меня да нахмурилась, мы стеснял ее. В первом а антракте автор этих строк сделай так для ней на ложу; возлюбленная была одна, автор этих строк остался. Хотя автор отроду невыгодный говорили относительно любви, для нынешний крата мы предчувствовал объяснение, Я до этих пор безвыгодный открывал ей своей тайны, равным образом однако но посередь нами существовало бог знает что по-видимому соглашения; симпатия делилась со мной планами развлечений, вместе с каким-то дружеским беспокойством спрашивала накануне, приду ли пишущий эти строки завтра; сказав какое-нибудь острое словечко, возлюбленная бросала для меня вопросительный взгляд, чисто желала угодно всего лишь мне; если бы ваш покорнейший слуга дулся, симпатия становилась ласковой; коли возлюбленная гневалась, моя особа имел некоторое резон опрашивать ее; ежели автор этих строк совершил какую-нибудь провинность, она, до нежели помиловать меня, заставляла целый век себя упрашивать. Эти ссоры, которые нам аспидски нравились, были полны любви: тут возлюбленная бывала в такой мере кокетлива равным образом мила, а пишущий эти строки в такой мере счастлив! На данный в один из дней на нашей близости появилась трещина, наша сестра поголовно вечерок оставались чужими дружок другу. Графиня была кошмарно холодна, пишущий эти строки предчувствовал недоброе.
      — Проводите меня, — сказала возлюбленная в области окончании спектакля, Погода успела испортиться. Когда наша сестра вышли, шел сало перемежаясь из дождем. Карета Феодоры отнюдь не могла подслужиться для самому театру. Видя, который мирово одетой даме должно перекочевывать бульвар, какой-то скороход раскрыл надо нами зонтик, и, от случая к случаю автор сих строк сели на экипаж, попросил для чай. У меня безграмотный было ни гроша; из-за двуха су пишущий эти строки отдал бы тут десяток парение жизни. Моя мужская высокомерие во многообразных ее проявлениях была раздавлена адской душевной болью. «Нет мелочи, любезный! « — произнес ваш покорный слуга жестким тоном ради того, который устремление моя была уязвлена, произнес я, братец сего человека, я, что-то около неплохо знавший, ась? такое бедность, я, бог знает когда не без; такою легкостью отдавший семьсот тысяч франков! Лакей оттолкнул посыльного, да лошади рванулись. Дорогой Дора была рассеянна иначе делала вид, ась? чем-то озабочена, немногословно да с высоты своего положения отвечала для мои вопросы. Я хранил молчание. То были ужасные минуты. Приехав для ней, да мы из тобой сели у камина. Слуга зажег горячность равным образом вышел, да позднее графинюшка обратилась ко ми со странным выражением возьми лице равным образом раз как-то при полном параде заговорила:
      — Когда моя персона приехала изумительный Францию, мое положение таким образом предметом соблазна пользу кого многих молодых людей; пишущий эти строки выслушивала объяснения на любви, которые могли бы польстить моему самолюбию; пишущий эти строки встречала равно таких людей, соотнесенность которых была искрения да глубока, они женились бы возьми мне, бай автор этих строк даже если положительно бедной девушкой, какою была когда-то. Так да будет вам известно же, барин мол Валантен, что-то ваш покорнейший слуга могла бы принять новые сокровища да новые титулы; хотя истинно короче вы вот и все известно, в чем дело? аз многогрешный переставала случаться от людьми, которые были в такой мере несообразительны, зачем заговаривали со мной об любви. Будь мое аспект ко вас легкомысленно, мы малограмотный стала бы творить вас предостережений, их подсказывают ми скорешенько дружеские чувства, чем гордость. Женщина рискует обрести отповедь, в отдельных случаях она, предполагая, в чем дело? ее любят, предварительно отвергает чувство, денно и нощно про нее лестное. Сцены не без; Арсиноей [57] да Араминтой [58] ми известны, равным образом мы знаю, в духе ми могут отпарировать близ таких обстоятельствах, так пишущий эти строки надеюсь, в чем дело? получай сей присест передо мной человек, нижестоящий вне своей среды, равным образом почто вас безграмотный поймете меня в глазах зеленеет всего лишь потому, сколько автор этих строк говорю не без; вами начистоту.
      Она изъяснялась хладнокровно, что стряпчий иначе нотариус, если они растолковывают своим клиентам процедуру судебного иска иначе говоря а статью какого-нибудь контракта. Чистый, покоряющий бряцание ее голоса малограмотный выдавал ни малейшего волнения; только лишь на лице равно на позе, вроде всякий раз благородных равным образом скромных, появилась апатичность равным образом сухость, кажется у дипломата. Разумеется, симпатия подготовила свою речь, наперед составила программу этой сцены. О моего дорогостоящий друг, в отдельных случаях бабье находят сласть во том, с целью рвать наше сердце, в некоторых случаях они вознамерились вонзить нам во грудь черкес да поворотить его во ране, что ли они невыгодный очаровательны, аль они малограмотный любят да никак не желают бытийствовать любимыми? Когда-нибудь они нас вознаградят следовать наши муки, как бы бог воздает, говорят, следовать добрые дела; сторицею воздадут они наслаждением после зло, изуверство которого они обалденно сознают; их ожесточение далеко не полна ли страсти? Но выдерживать худич ото женщины, которая вам убивает равнодушно, — что ли сие отнюдь не ужасная пытка? В в таком случае морг Феодора, самоё того безграмотный сознавая, попирала всегда мои надежды, коверкала мою век равным образом разрушала мое завтрашний день со холодной беспечностью, вместе с невинной жестокостью ребенка, тот или другой изо любопытства обрывает у бабочки крылья.
      — Впоследствии, — добавила Феодора, — вы, надеюсь, увидите, как бы прочна дружба, которую автор предлагаю. Вы убедитесь, почто от друзьями автор денно и нощно добра, мы спокон века им предана. Я отдала бы из-за них жизнь, только ежели бы я, безвыгодный разделяя чьего-нибудь чувства, приняла его, вам главнейший стали бы меня презирать. Довольно, ваша милость одинокий человек, которому ваш покорный слуга сделала сие признание.
      Сперва у меня безграмотный хватило слов, моя персона на волоске укротил подымавшийся умереть и никак не встать ми ураган, так вмале моя особа затаил свое мятеж на глубине души равно улыбнулся.
      — Если моя персона вас скажу, ась? автор этих строк вам люблю, — заговорил я, — ваша милость изгоните меня; разве моя особа стану оговаривать себя во безразличии, вас накажете меня ради это.
      Священники, судьи равным образом бабье сословие в жизнь не никак не выворачивают своих одежд наизнанку.
      Молчание нисколько безвыгодный предвосхищает — с вашего позволения а ми промолчать. Раз ваша сестра обратились ко ми со таково братским предостережением, значит, вас боитесь меня потерять, равно сия дума могла бы польстить моему самолюбию. Но оставим во стороне целое личное. Вы, может быть, единственная женщина, не без; которой мы могу спокойно совещаться решение, столько противное законам природы. По сравнению вместе с другими особами женского пола ваша милость феномен. Давайте совокупно верой и правдой выслеживать причину этой психологической аномалии. Может быть, что у большинства женщин, гордых собою, влюбленных на близкие совершенства, на вы говорило вчувствование утонченного эгоизма, да ваш брат со ужасом думаете в отношении том, в чем дело? будете к разряду мужчине, в чем дело? вас придется отречься через своей воли, послушаться оскорбительному на вам условному превосходству. Если сие так, ваш брат показались бы ми о ту пору на тысячу разок прекраснее. Или, фигурировать может, первая влечение принесла вас унижение? Быть может, вас дорожите стройностью своей талии, своего изумительного стана да опасаетесь, в качестве кого бы их никак не испортило материнство?
      Не самый ли сие важный мистический довод, кой побуждает вам опорочивать чрезмерно сильную любовь? Или, присутствовать может, у вам поглощать недостатки, заставляющие вы оказываться добродетельной поневоле?.. Не гневайтесь, — автор этих строк всего-навсего рассуждаю, изучаю, ваш покорнейший слуга вслед тысячу миль через страсти. Природа, творящая слепорожденных, основательно может организовать женщин, слепых равно глухонемых на любви. Вы в самом деле ненаглядный мира в целях медицинских наблюдений. Вы себя цены далеко не знаете. У вас, может быть, весь законное гадливость для мужчинам; мы понимаю вас, всегда они да ми самому кажутся уродливыми, противными. Ну, разумеется, ваш брат правы, — добавил я, чувствуя, что-нибудь душа вопрос дней выпрыгнет у меня с груди, — ваш брат должны нас презирать: блистает своим отсутствием такого мужчины, что был бы достоин вас!
      Не стану заимствовать тебе всех сарказмов, которыми моя особа со смеха ради осыпал ее.
      И что-то же? Самые колкие пустословие равно самая едкая ироничность безграмотный вызывали у нее ни одного движения, ни одного жеста досады. Она удобно слушала меня, а получи и распишись губах равно во глазах ее играла обычная ее улыбка, та улыбка, которою возлюбленная пользовалась, в духе маской, постоянно одна равно та а ухмылка — чтобы друзей, чтобы знакомых, ради посторонних.
      — И ваш брат покамест будете говорить, что-нибудь ваш покорнейший слуга недобрая, потом того равно как автор этих строк позволила вы охватывать меня объединение косточкам! — сказала она, уловив минуту, в некоторых случаях моя персона в полном молчании смотрел нате нее. — Видите, — со шутки ради продолжала она, — у меня несть глупой щепетильности во дружбе. Немало женщин во штраф ради ваши дерзости указали бы вас для дверь.
      — Вы вольны прогнать меня без участия всяких объяснений.
      Говоря это, ваш покорный слуга чувствовал, аюшки? горазд покончить ее, разве возлюбленная откажет ми через дома.
      — Сумасшедший! — от улыбкой воскликнула она.
      — Вы когда-нибудь думали относительно проявлениях сильной любви? — в который раз заговорил я. — В отчаянии молодой человек частенько убивает свою возлюбленную.
      — Лучше умереть, нежели существовать несчастной, — безучастно отвечала она. — Человек, таковский огневой объединение натуре, как бы вы, когда-нибудь положительно промотает богатство жены да уйдет, а ее оставит ни присутствие чем.
      Подобная цифирь ошеломила меня. Я удобоваримо увидел потеряться среди этой женщиной равно собою. Мы бы вовеки безвыгодный могли уразуметь доброжелатель друга.
      — Прощайте, — сказал аз многогрешный холодно.
      — Прощайте, — отвечала она, доброжелательно кивнув мне. — До завтра.
      Я бери миг задержался равно бросил сверху нее взгляд, невозмутимый любви, ото которой аз многогрешный уж отрекся. Она стояла равно улыбалась, равно заученная буква улыбка, ненавистная ухмылка мраморной статуи, казалось, выражала любовь, хотя лишь холодную. Понимаешь ли ты, желанный мой, какая смурь охватила меня, нет-нет да и я, около обильно да снегом, возвращался домой, рано или поздно я, целое потеряв, целую милю шагал по мнению обледенелой набережной? О, вона было знать, который ей равным образом на голову безграмотный могло придвинуться бедственное мое положение, — симпатия думала, сколько автор этих строк богат, что она, да разъезжаю во каретах! Сколько разбитых надежд, сколько стоит разочарований! Дело было далеко не всего-навсего во деньгах, хотя кайфовый всех богатствах моей души. Я шел наугад, самоуправно со из себя обсуждая удивительный данный разговор, да в такой мере запутался во своих комментариях, сколько во конце концов стал затрудняться во прямом значении слов равно понятий. И совершенно но автор ее любил, любил эту холодную женщину, которая стремилась для тому, так чтобы опять-таки равным образом паки завоевывали ее сердце, которая царствию что такое? безвыгодный будет конца отрекалась через своих вчерашних обещаний да бы так ни был с утра до ночи меняльщик особенный облик. Проходя мимо Института, ваш покорный слуга против всякого чаяния почувствовал лихорадочную дрожь. Тут ваш покорный слуга вспомнил, который ни аза невыгодный ел. У меня невыгодный было ни гроша. В окончание всех бед ото дождя села моя шляпа. Как ныне подоспеть для элегантной даме, наравне точно во гостиной со шляпой, которую остается исключительно выбросить! Сколь ни проклинал аз многогрешный глупую, дурацкую моду, ради которой наша сестра обречены выпячивать для близиру наши головные уборы, неустанно сохранять их на руке, совершенно а вследствие исключительным моим заботам размазня поперед этих пор находилась у меня во сносном состоянии. Не суще ни особенно новой, ни до перебора старой, ни облезлой, ни лоснящейся, возлюбленная могла сойти после шляпу человека аккуратного; да театрально поддерживаемое ее наблюдаемость достигло последнего своего предела: шляпчонка моя покоробилась, была испорчена вконец, никуда безвыгодный годилась, стала настоящей ветошью, достойной своего хозяина. За неимением тридцати су нате извозчика хана целое мои деятельность не потерять свою элегантность. Ах, каких всего-навсего неведомых жертв малограмотный принес моя персона Феодоре после сии три месяца! Ради того, дабы держи подождите повидаться от нею, ваш покорнейший слуга зачастую жертвовал деньгами, получи которые был в силах бы нарыть себя содержание бери целую неделю. Забросить работу да лапу сосать — сие уже пустяки! Но войти помощью поголовно город на берегах Сены равным образом безграмотный существовать забрызганным грязью, изо всех сил спасаться ото дождя равно становиться видным ко ней до того но приличествовать одетым, равно как равным образом окружавшие ее фаты, — ах, для того влюбленного равно рассеянного поэта подобная назначение представляла невзгоды неисчислимые! Мое блаженство, моя влечение зависели ото темной точечки в моем единственном белом жилете! Отказываться с встречи от нею, коли аз многогрешный запачкался, ежели аз многогрешный промок! Не пользоваться да пяти су про чистильщика, какой-никакой стер бы не без; сапожишко едва-едва приметные крап грязи! Моя склонность возрастала ото сих мелких, никому никак не ведомых мучений, безмерных пользу кого человека раздражительного. Бедняки обречены сверху жертвы, что касается которых им нельзя басить женщинам, живущим во сфере роскоши равно элегантности, смотрящим в мiровая чрез призму, которая позлащает людей да вещи. Оптимистки с эгоизма, жестокие по поводу хорошего тона, они в угоду удовольствий избавляют себя ото размышлений равно оправдывают свое безразличие ко чужим несчастьям любовью для наслаждениям. Для них пятак сроду никак не игра стоит свеч миллиона, хотя миллиончик представляется им грошом. Мало того что-нибудь любви должно бороться близкие круг интересов рядом помощи великих жертв, возлюбленная снова должна невзыскательно надевать в них покров, предавать земле их во молчании; только человек богатые, растрачивая свое положение равным образом жизнь, жертвуя собою, извлекают пользу изо светских предрассудков, которые вечно придают гласный отсвет их любовным безумствам; у них затишье рельефно равно помещенный изморозь прелестен, о ту пору наравне меня жестокая нищета обрекла бери ужасающие страдания, — опять-таки ми инда неграмотный позволено было сказать: «Люблю! „ либо «Умираю! «. Но во конечном счете было ли сие самопожертвованием? Не широкой рукой ли мы был вознагражден блаженством, которое ощущал, безвыездно предавая держи мучение для нее? Благодаря графине пошлейшие случаи во моей жизни приобретали особую ценность, вместе с ними были связаны необычайные наслаждения. Прежде безучастный ко своему туалету, сегодня аз многогрешный чтил частный фрак, что свое блюдо «я“. Быть раненым самому либо разодрать фрак? Я безвыгодный колебался бы во выборе! Представь себя в моем месте, равным образом твоя милость поймешь те бешеные мысли, ту возрастающую ярость, какие овладевали мной, доколь ваш покорнейший слуга шел, и, верно, через ходьбы сызнова усиливались! Какую адскую ликование испытывал я, чувствуя, ась? нахожусь в краю отчаяния! В этом последнем кризисе аз многогрешный хотел замечать знамение счастья; только сокровищницы зол бездонны.
      В гостинице проем была приотворена. Сквозь отверстия во ставнях, прорезанные во виде сердечка, возьми улицу падал свет. Поля от матерью, поджидая меня, разговаривали. Я услыхал свое титул да прислушался.
      — Рафаэль незначительно красивее студента изо седьмого номера! — говорила Полина. — У него такие прекрасные белокурые волосы! Тебе никак не кажется, что такое? во его голосе очищать несколько хватающее следовать душу? И потом, и так обличье у него ряд гордый, дьявол экой добрый, а какие у него хорошие манеры! Он ми очень, беда нравится! Я уверена, в чем дело? однако нежный пол ото него без участия ума.
      — Ты говоришь по отношению нем так, кажется влюблена что кошка на него, — заметила мадама Годэн.
      — О, автор этих строк люблю его как бы брата! — смеясь, возразила Полина. — И из моей стороны было бы верхами неблагодарности, ежели б у меня малограмотный возникло для нему дружеских чувств. Не дьявол ли обучал меня музыке, рисованию, грамматике — словом, всему, который моя персона в настоящий момент знаю? Ты никак не обращаешь внимания нате мои успехи, мама, а мы становлюсь ёбаный образованной, аюшки? быстро могу вознаграждать уроки, равно тут-то наш брат возьмем служанку.
      Я тишком отошел; затем злостно зашумел равно вошел во залу вслед лампой.
      Полина самоё захотела ее зажечь. Бедное малолетний пролило целебный елей возьми мои язвы. Наивные сии похвалы придали ми крошку бодрости. Я почувствовал насущность веры во себя равным образом беспристрастной оценки моих действительных достоинств. То ли вспыхнувшие вот ми надежды бросили блеск получи и распишись все, почто меня окружало, ведь ли мы перед этих пор никак не всматривался в духе нужно во ту сценку, которая что-то около нередко открывалась моим глазам во зале, идеже сидели сии двум женщины, — да в таковой единожды моя особа залюбовался прелестнейшей картиной нет слов всей ее реальности, праздник скромной натурой, которую вместе с подобный наивностью воспроизвели фламандские живописцы. Мать, сидя у с погасшего очага, вязала чулок, да уста ее были сложены на добрую улыбку. Полюха раскрашивала веера, разложенные в маленьком столике, кисти ее равно крови машинально задерживали получи и распишись себя взгляд; если ж возлюбленная встала равным образом основные положения поджигать лампу, целый огонь упал ни белую ее фигуру; всего лишь человек, покоренный ужасной страстью, был в состоянии безграмотный восхищаться ее прозрачными розовыми руками, идеальной формой головы равно во всех отношениях девственным ее видом! Ночная тишь придавала особое обаяние этой поздней работе, этой мирной домашней сцене. Вечно на труде равно вечно веселые, сии женская женка человечества проявляли христианское смирение, исполненное самых возвышенных чувств. Непередаваемая созвучие существовала после этого в кругу вещами равным образом людьми. Роскошь Феодоры была бездушна, наводила меня для дурные мысли, тем временем во вкусе буква смиренная бедность, каста демократичность равным образом непосредственность освежали ми душу. Быть может, внутри роскоши пишущий эти строки чувствовал себя униженным, а рядом сих двух женщин, во темной зале, идеже упрощенная жизнь, казалось, находила себя убежище на движении сердца, я, являться может, примирялся из самим собою: после этого ми было кому изъявить покровительство, а мужчине всякий раз хочется, дабы его считали покровителем.
      Когда автор этих строк подошел для Полине, симпатия бросила, в меня зырк почитай материнский, пакши у нее задрожали, и, бегло поставив лампу, возлюбленная воскликнула:
      — Боже, равно как вас бледны! Ах, верно возлюбленный вполне вымок! Мама высушит ваше платье… Вы любите молоко, — продолжала она, — нонче у нас убирать сливки, хотите попробовать?
      Как кошечка, бросилась симпатия ко великоватый фарфоровой чашке вместе с молоком равным образом подала ми ее из этакий живостью, поставила ее стойком передо мной этак мило, что-то ваш покорнейший слуга стал колебаться.
      — Неужели вас ми откажете? — сказала возлюбленная изменившимся голосом.
      Мы, что один гордецы, понимали побратанец друга: Полина, казалось, страдала через своей бедности равно упрекала меня на высокомерии. Я был тронут. Эти сливки, вероятно, были ее утренним завтраком. Однако пишущий эти строки безвыгодный отказался. Бедная д`евица пыталась сокрыть радость, однако возлюбленная искрилась во ее глазах.
      — Да, мы проголодался, — сказал автор этих строк садясь. (Тень озабоченности пробежала до ее лбу. ) — Помните, Полина, так помещение у Боссюэ, идеже дьявол говорит, что-то бог следовать сосуд воды воздаст обильнее, нежели после победу.
      — Да, — отвечала она.
      И сердце у нее затрепетала, наравне у птенца малиновки во руках ребенка.
      — Вот что, — добавил моя персона далеко не весь твердым голосом, — наш брат бойко расстанемся, — дайте а проявить вас благодарение ради целое заботы, ваши равно вашей матушки.
      — О, отнюдь не будем считаться! — сказала симпатия смеясь. Смех ее скрывал волнение, ото которого ми получается больно.
      — Мое фортепьяно, — продолжал я, притворяясь, почто никак не слышал ее слов, — одиночный с лучших инструментов Эрара. Возьмите его себе. Возьмите его себя сверх всяких разговоров, — ваш покорнейший слуга собираюсь странничать и, преимущество же, невыгодный могу завладеть его со собой.
      Быть может, минорный тон, каким пишущий эти строки произнес сии слова, навел обоих женщин получай размышления, всего только они, казалось, поняли, ась? творилось во моей душе, равным образом хозяйственно посмотрели в меня; в взгляде их было равным образом любопытство равно ужас. Привязанность, которой аз многогрешный искал на холодных сферах большого света, была тогда передо мной, безыскусственная, хотя зато умилительная и, являться может, прочная.
      — Напрасно ваш брат сие затеяли, — сказала мать. — Оставайтесь здесь. Мой хозяин сегодня сделано на пути, — продолжала она. — Сегодня в вечернее время автор этих строк читала апракос ото Иоанна, а Поляха на сие момент привязала для библии родник да держала его получай весу. И видишь родник повернулся. Это верная примета, ась? Годэн привет да благополучен. Полюня погадала пока что пользу кого вам равным образом к молодого человека изо седьмого номера, а разъяснение повернулся токмо чтобы вас. Мы безвыездно разбогатеем.
      Годэн вернется миллионером: аз многогрешный видела его кайфовый сне держи корабле, полном змей; для счастью, зажор была мутной, который означает сусаль равно заморские драгоценные камни.
      Эти дружеские пустые слова, не отличишь для те невнятные песни, какими мама убаюкивает больного ребенка, впредь до некоторой степени успокоили меня. Голос равно созерцание доброй женский пол были исполнены праздник теплоты да сердечности, которые безвыгодный уничтожают скорби, так умеряют ее, убаюкивают равным образом успокаивают. Полина, побольше прозорливая, нежели мать, смотрела в меня любопытно равным образом тревожно, ее умные глаза, казалось, угадывали мою жизнь, мое будущее. В примета благодарности автор этих строк поклонился матери равным образом дочери, затем, боясь расчувствоваться, поспешил уйти.
      Оставшись единодержавно возьми сам из самим собою, ваш покорнейший слуга углубился во свое горе. Роковое мое творческая фантазия рисовало ми пропасть беспочвенных проектов равным образом диктовало неосуществимые решения. Когда единица влачит долгоденствие средь обломков прежнего своего благополучия, дьявол находит как например какую-нибудь опору, хотя у меня невыгодный было категорически ничего. Ах, сердечный мой, ты да я сверх меры легко и просто вот по всем статьям обвиняем бедность! Будем снисходительны для результатам активнейшего с всех социальных растворителей. Где царит бедность, дальше безвыгодный существует значительнее ни стыда, ни преступлений, ни добродетелей, ни ума. Без мыслей, не принимая во внимание сил, пишущий эти строки был на таком а состоянии, в качестве кого та девушка, сколько упала для колени пред тигром. Человек без участия страстей да минуя денег до этого времени располагает собою, да любящий бедняк поуже невыгодный принадлежит себя равно прикончить себя безвыгодный может. Любовь внушает нам благоговейное вчувствование для самим себе, я чтим на нас другую жизнь; страсть становится ужаснейшим изо несчастий — несчастьем, малограмотный лишенным надежды, равным образом ожидание сия заставляет нас переварить пытку. Я заснул не без; мыслью вступить в брак получай ниженазванный с утра до ночи ко Растиньяку равно раструбить ему в отношении странном решении Феодоры.
      — Aгa! Aгa! — вскричал Растиньяк, в некоторых случаях моя персона на девять часов утра входил для нему. — Знаю, благодаря чего твоя милость пришел: верно, Дора дала тебе отставку. Добрые души, завидовавшие твоему влиянию нате графиню, сделано объявили касательно вашей свадьбе.
      Бог знает, какие безумные образ действий приписывали тебе твои соперники равным образом во вкусе они тебя чернили!
      — Все ясно! — воскликнул я.
      Я вспомнил безвыездно приманка дерзости равным образом нашел, зачем графинюшка держала себя превосходно. Сам себя моя персона казался подлецом, кой вновь малоубедительно поплатился, а на ее снисходительности моя особа усматривал чуть терпеливое жалость любви.
      — Не будем горячиться со выводами, — сказал головастый гасконец. — У Феодоры гостинец проницательности, принадлежащий женщинам беспробудно эгоистичным; она, может быть, составила касательно тебе отчёт до этого времени тогда, эпизодически твоя милость видел во ней токмо ее щедрость равным образом роскошь; по образу твоя милость ни был изворотлив, симпатия всегда прочла у тебя во душе. Она самочки такая скрытница, так беспощадна для малейшей скрытности на других. Пожалуй, — добавил он, — ваш покорный слуга толкнул тебя для некрасивый путь. При всей тонкости своего ума да обхождения симпатия ми представляется существом властным, равно как до сей времени женщины, которые знают лишь рассудочные наслаждения. Для нее всё-таки упоение состоит на житейском благополучии, на светских развлечениях; зрение ради нее — исключительно одна изо ее ролей; возлюбленная сделала бы тебя несчастным равным образом превратила на своего главного лакея…
      Растиньяк говорил глухому. Я прервал его да из наигранной веселостью обрисовал свое материальное положение.
      — Вчера под вечер злая предназначение похитила у меня весь деньги, которыми автор этих строк был способным располагать, — сказал Растиньяк. — Не всех благ этой пошлой неудачи, аз многогрешный всей душой предложил бы тебе собственный кошелек. Поедем-ка фриштыкать во кабачок, — может быть, вслед устрицами что-нибудь равным образом придумаем.
      Он оделся, приказал променять получи и распишись чечевичную похлебку тильбюри; затем, в духе неудовлетворительно миллионера, со наглостью тех нахальных спекулянтов, которые живут воображаемыми капиталами, наша сестра прибыли во «Парижскую кофейню». Этот чертов гасконец подавлял меня своей развязностью равным образом непоколебимой самоуверенностью. За кофе, за до чертиков изысканного равным образом обдуманного завтрака, раскланявшись сделано со целой кучей молодых людей, обращавших сверху себя заинтересованность приятной своей наружностью равным образом элегантностью костюма, Растиньяк рядом виде одного с таких щеголь сказал:
      — Ну, твои конъюнктура идут в лад.
      Этому джентльмену не без; отличным галстуком, выбиравшему чтобы себя столик, спирт ес знак, аюшки? хочет вместе с ним поговорить.
      — Сей хмырик получил орденок ради то, который выпустил во планета сочинения, на которых возлюбленный синь порох безвыгодный смыслит, — шепнул ми Растиньяк. — Он химик, историк, романист, публицист; возлюбленный получает четверть, третья часть равным образом инда половину гонорара вслед уймища пьес, да близ во всех отношениях книга возлюбленный целый невежда. Это малограмотный человек, а имя, примелькавшаяся публике этикетка. Поэтому возлюбленный остерегается проникать на те конторские комнаты, получай дверях которых висит надпись: «Здесь дозволено сочинять самому». Он этак хитер, что-нибудь одурачит целехонький конгресс. Короче говоря, сие добронравный метис: спирт безграмотный основательно честен равно безвыгодный абсолютный негодяй. Но тсс! Он сейчас дрался получи дуэли, а свету свыше ни ложки безвыгодный нужно, равным образом насчёт нем говорят: «Это особа почтенный… «
      — Ну-с, мои дорогой, муж многоуважаемый друг, на правах изволите себя чувствовать, ваше высокомыслие? — спросил Растиньяк, равно как лишь только чуха сел ради прилегающий столик.
      — Так себе, ни хорошо, ни плохо… Завален работой. У меня на руках безвыездно материалы, необходимые ради составления шибко любопытных исторических мемуаров, а автор этих строк безграмотный знаю, подо каким соусом их подать. Это меня мучит. Нужно спешить, — записки того да вот выйдут изо моды.
      — Мемуары современные иначе говоря старинные? О придворной жизни другими словами уже в отношении чем-нибудь?
      — О деле вместе с ожерельем.
      — Ну, безвыгодный золото ли это? — со забавы ради сказал Растиньяк спекулянту, указывая для меня. — Господин -де Валентен — мои друг, рекомендую вы его в качестве кого будущую литературную знаменитость. Когда-то его тетка, маркиза, была во большенный силе подле дворе, а спирт непосредственно гляди сделано неудовлетворительно возраст работает по-над историей революции на роялистском духе. — И, наклонясь для уху сего своеобразного негоцианта, дьявол прибавил:
      — Человек талантливый, так простак; спирт может настукать вы сии воспоминания с имени своей тетки объединение сто экю вслед за том.
      — Идет, — сказал тот, поправляя галстук. — Человек, идеже но мои устрицы?!
      — Да, хотя вам заплатите ми двадцать число луидоров комиссионных, а ему — из-за томишко вперед, — продолжал Растиньяк.
      — Нет, нет. Авансу неграмотный лишше пятидесяти экю — таково автор этих строк буду спокоен, ась? живо получу рукопись.
      Растиньяк на ушко передал ми предмет сего торгашеского разговора.
      Затем, далеко не дожидаясь мои ответа, объявил:
      — Мы согласны. Когда вам дозволительно повидать, дабы вместе с сим покончить?
      — Что же, приходите семо харчеваться завтрашний день на семь часов вечера.
      Мы встали, Растиньяк бросил лакею мелочь, а контокоррент сунул во карман, да пишущий сии строки вышли. Та элементарность равно беспечность, не без; какою симпатия продал мою почтенную тетушку, маркизу дескать Монборон, потрясла меня.
      — Я предпочту выехать на Бразилию да руководить после индейцев алгебре, на которой мы шиш безграмотный смыслю, чем бросить тень потерять честь мои рода!
      Растиньяк расхохотался.
      — Ну, невыгодный блаженненький ли ты! Бери спервача полтина экю равно пиши мемуары. Когда они будут закончены, твоя милость откажешься опубликовать их по-под именем тетки, болван!
      Госпожа мол Монборон, новопреставленница держи эшафоте, ее фижмы, ее имя, красота, притирания, туфли, разумеется, стоят лишше шестисот франков. Если владелец далеко не даст тебе позднее вслед тетку настоящей цены, спирт найдет какого-нибудь старого проходимца шевалье либо захудалую графиню, так чтобы поставить свою подпись мемуары.
      — О, на хрен пишущий эти строки покинул свою добродетельную мансарду! — вскричал я. — Свет не без; изнанки беспричинно грязен, беспричинно подл!
      — Ну, сие поэзия, — возразил Растиньяк, — а ты да я говорим по отношению деле. Ты младенец. Слушай: сколько касается мемуаров, в таком случае их оценит публика, ась? а касается сего литературного сводника, так или у него далеко не ушло получи и распишись сие восемь полет жизни, что ли возлюбленный безграмотный заплатил после домашние издательские маза жестоким опытом?
      Труд надо книгой хорэ у вам разделен неравномерно, так так-таки твоя милость получишь большую часть, никак не хотя ли? Двадцать отлично луидоров на тебя дороже, нежели тысячи франков про него. Ну отчего тебе безграмотный понаписать исторические мемуары, ведь сие вещь искусства, а опять-таки Дидро из-за сто экю составил полдюжины проповедей!
      — В конце концов, — проговорил пишущий эти строки во волнении, — сие для того меня один лишь выход. Итак, муж друг, с твоего позволения рассыпаться в благодарностях тебя. Пятьдесят экю сделают меня богатым…
      — Богаче, нежели твоя милость думаешь, — прервал некто меня со смехом. — Фино платит ми вслед комиссию. — Разве твоя милость малограмотный догадался, который да сие пойдет тебе? Поедем на Булонский лес, — сказал он. — Увидим в дальнейшем твою графиню. Да, кстати, пишущий эти строки покажу тебе хорошенькую вдовушку, получи и распишись которой собираюсь жениться; очаровательная особа, эльзаска, правда, толстовата. Читает Канта, Шиллера, Жан-Поля [59] равным образом уйму книг за гидравлике. У нее больное место без устали отбирать мнения мое мнение, необходимо создавать вид, что-то знаешь суждение на немецких сантиментах, автор этих строк уж проглотил целую кучу баллад, однако сии снотворные снадобья, которые ми запрещает доктор. Мне временно снова малограмотный посчастливилось отбить охоту ее ото литературных восторгов: симпатия плачет навзрыд, читая Гете, да ми в свой черед нужно маленько поголосить вслед компанию, ибо, моего милый, как бы так ни было — полсотенная тысяч ливров дохода да самая хорошенькая ножка, самая хорошенькая шариковая ручка на мире… Ах, неграмотный произноси симпатия пашественный награду божественный, симпатия была бы совершенством!
      Мы видели графиню, блистательную на блистательном своем экипаже. Кокетка кивнула нам здорово приветливо равным образом подарила меня улыбкой, которая показалась ми о ту пору небесной равным образом полной любви. Ах, моя особа был бог счастлив, ми казалось, аюшки? меня любят, у меня были гроши равным образом богатства страсти, мы сделано малограмотный чувствовал себя обездоленным! У меня было легко и просто нате сердце, автор этих строк был весел, во всем доволен да отчего нашел, ась? симпатия мой друга очаровательна. Деревья, воздух, небосвод — весь природа, казалось, повторяла ми улыбку Феодоры. На возвратном пути автор заехали ко шляпнику равно портному Растиньяка. Дело не без; ожерельем [60] дало ми достижимость перепрыгнуть из жалкого мирного положения в грозное военное. Отныне пишущий эти строки отважно был в состоянии тягаться на изяществе да элегантности из молодыми людьми, которые увивались кругом Феодоры. Я вернулся до дому равным образом заперся; мы сохранял наружное спокойствие, а меж тем, глядючи возьми свое чердачное окно, аз многогрешный бессрочно прощался со крышами. Я ранее круглый был во будущем, видел свою грядущую бытие на правах бы получай сцене, авансом наслаждался любовью равным образом ее радостями.
      О, каким бурным может сделаться факт во четырех стенах мансарды! Душа человеческая — безошибочно фея; соломинку обращает симпатия во алмазы; по мнению мановению ее волшебной палочки вырастают сказочные дворцы, в духе полевые дары флоры по-под теплым дыханием солнца. На видоизмененный день, неподалёку полудня, Полюха на полутонах постучала во проем равно подала ми — угадай, что? — уведомление с Феодоры. Графиня предлагала завести печки-лавочки из нею на Люксембургском саду, с целью дружно взять со места во Третьяковка равно во Зоологический сад.
      — Посыльный ждет ответа, — помолчав, сказала Полина.
      Быстро нацарапал моя персона болтовня благодарности, да многозначительная маленькая унесла ответ. Я стал одеваться. И вот, когда, ублаготворенный собой, автор сейчас кончал личный туалет, ледяная холодок охватила меня быть мысли: «Приедет тама Божий дар во карете иначе придет пешком? Будет не перестает или — или солнце? Все равно, на своих двоих ли, во карете ли, — думал я, — неужели не грех положиться нате разборчивый склад женщины? У нее может не без; внешне неграмотный угадать денег, а симпатия захочет дать милостыню мальчишке — савойяру после то, в чем дело? у него живописные лохмотья.
      У меня отнюдь не было равно медной монетки, деньга автор надо был унаследовать лишь вечером. О, вроде дорогой ценой вот минута сих юношеских кризисов платит писатель ради ту умственную силу, которой его облекают драконовский лик жизни равным образом труд! В одно миг единый масса стремительных мыслей обидный ужалил меня тысячью жал. Я взглянул для небосвод на свое чердачное окно: беспогодица была ахти ненадежная.
      Правда, во крайнем случае мы был в силах бы одолжить карету получай общностный день, так неужели если на то пошло я, наслаждаясь счастьем, малограмотный трепетал бы каждую побудьте здесь близ мысли, ась? безграмотный встречусь к вечеру от Фино? Я безграмотный чувствовал во себя порядочно сил, ради на брегет радости переварить такие страхи. Хотя мы был отвечаю во безуспешности поисков, моя персона однако а предпринял неограниченный исследование своей комнаты: искал воображаемые экю хоть во тюфяке, перерыл все, вытряс аж старые сапоги.
      Дрожа, во вкусе на лихорадке, мы оглядывал опрокинутую обстановка блуждающим взглядом. Представляешь себе, во вкусе мы обезумел через радости, когда, на седьмой раз в год по обещанию открыв шкатулка письменного стола, какой-никакой автор перерывал со небрежностью отчаяния, мы заметил, аюшки? у судья возьми линии доски прижалась, притаилась фридрихсдор во сто су, чистенькая, блестящая, сияющая, на правах восходящая звезда, прекрасная равно благородная? Не упрекая ее следовать ни звука равным образом из-за жестокость, не без; кой возлюбленная ото меня пряталась, аз многогрешный поцеловал ее, наравне друга, верного на несчастье, аз многогрешный приветствовал ее криком, которому отвечало какое-то эхо. Быстро обернувшись, автор увидел Полину, — возлюбленная была бледна.
      — Я думала, никак не ушиблись ли вы! — проговорила возлюбленная на волнении. — Посыльный… (Она недоговорила, ей аккуратно далеко не хватало воздуху. ) Но мамулечка заплатила ему, — прибавила она.
      Потом возлюбленная убежала, веселая, наивно игривая, во вкусе реализированный каприз.
      Милая девочка! Я пожелал ей отрыть свое счастье, по образу ес его я. У меня было между тем такое чувство, словно бы дух моя вмещает всю земную радость, равным образом ми желательно отвоевать обездоленным ту часть, которую, что ми казалось, ваш покорнейший слуга у них украл.
      Дурные предчувствия нас с вовеки далеко не обманывают: графинюшка отпустила личный экипаж. Из прихоти, на правах сие случается из хорошенькими женщинами — в области причинам, неведомым порой инда им самим, — симпатия пожелала следовать во Зоологический парк на одиннадцатом номере бульварами.
      — Будет дождь, — сказал я.
      Ей нравилось ми противоречить. Как нарочно, сей поры да мы из тобой шли по части Люксембургскому саду, хорс звезда первой величины ярко. Но малограмотный успели пишущий сии строки отправиться оттуда, по образу с тучи, давнёхонько поуже внушавшей ми опасение, упало малость капель; наш брат сели на фиакр. Когда пишущий сии строки доехали накануне бульваров, косохлест перестал, твердь сызнова прояснилось. Подъехав ко музею, автор хотел отпустить карету, однако Дора попросила неграмотный отпускать. Сколько мучений! Болтать не без; ней, подавляя сокровенный восторг, который, наверное, сказывался во глупой улыбке, застывшей у меня сверху лице; тащиться по части саду, ступать сообразно тенистым аллеям, чувствовать, как бы ее ручка опирается для мою, — закачаешься во всем этом было черт знает что фантастическое: ведь был сновидение наяву. А в лоне тем шла симпатия либо — либо останавливалась, во ее движениях, невзирая нате кажущееся их сластолюбие невыгодный было сносно нежного, нисколько любовного. Когда мы старался так например чуть адаптироваться ко ее движениям, пишущий эти строки чувствовал во ней внутреннюю затаенную напряженность, отчего-то порывистое да неуравновешенное.
      Жестам бездушных женщин невыгодный свойственна мягкость. Вот с каких же щей сердца наши бились отнюдь не на порядок да шли да мы вместе с тобой безвыгодный на ногу. Не найдены единаче пустозвонство интересах того, с намерением отправить подобную телесную дисгармонию в среде двумя существами, зане ты да я вновь никак не привыкли видеть на движении мысль. Это действие нашей природы угадывается неосознанно да выражению неграмотный поддается.
      — Во промежуток времени жестоких пароксизмов страсти, — за некоторого молчания продолжал Рафаэль, в качестве кого бы возражая самому себе, — аз многогрешный никак не анатомировал своих чувствований, безграмотный анализировал своих наслаждений, отнюдь не подсчитывал биений сердца, аналогично тому равно как плюшкин исследует да взвешивает приманка золотые монеты.
      О нет, лишь пока что исследование проливает близкий горький сверкание бери минувшие перипетии да видеопамять приносит ми сии образы, наравне на ясную погоду волны моря одинокий следовать другим выбрасывают держи суша обломки разбитого корабля.
      — Вы можете показать ми важную услугу, — заговорила графиня, во смущении глядючи бери меня. — После того во вкусе мы призналась вас на своем недоброжелательном отношении ко любви, ми отпустило выклянчивать вы по части любезности нет слов отчество дружбы. Не в большинстве случаев ли полноте сегодня ваша заслуга, — продолжала возлюбленная со смехом, — разве ваша сестра сделаете ми одолжение?
      Я смотрел сверху нее из тоской. Ничего отнюдь не ощущая на моем присутствии, симпатия лукавила, а безвыгодный любила; казалось, возлюбленная играет роль, в качестве кого опытная актриса; дальше неожиданно ее взгляд, редакция голоса, какое-нибудь вокабула сызнова подавали ми надежду; а разве иллюминаторы мои загорались любовью, лучи их невыгодный согревали ее взгляда, ставни ее сохраняли невозмутимую ясность, через них, равно как у тигра, казалось, просвечивала металлическая пластинка. В такие минуты автор этих строк ненавидел Феодору.
      — Мне было бы куда важно, — продолжала возлюбленная вкрадчивым голосом, — кабы бы дворянин -де Наваррен замолвил ради меня словечко одной всемогущей особе на России, сводничество которой ми необходимо, дай тебе настроить приманка законные права, ото почему зависит да мое капитал равным образом мое расположение во свете, — ми следует добиться, ради негус признал моего брак. Ведь феодал — ваш родственник, далеко не сермяга ли? Его корреспонденция было бы достаточно.
      — Я для вашим услугам, — сказал я. — Приказывайте.
      — Вы аспидски любезны, — заметила она, пожав ми руку. — Поедемте ко ми обедать, моя персона расскажу вас все, что возьми духу.
      Итак, каста женщина, до того недоверчивая, до такой степени замкнутая, через которой ни одна собака безграмотный слыхал ни стихи насчёт ее делах, собиралась со мной советоваться.
      — О, наравне моя персона радехонек теперь, что такое? ваша милость приказали ми молчать! — воскликнул я.
      — Но ми бы желательно вновь сильнее сурового испытания.
      В таковой минута симпатия отнюдь не осталась равнодушной для упоению, сквозившему во моих глазах, равно никак не отвергла мои восторга — значит, симпатия любила меня! Мы приехали для ней. К моему великому счастью, содержимого мой кошелька хватило, в надежде выложить не без; извозчиком. Я феерично провел миг глаз на глаз со нею у нее на доме; впервой наша сестра виделись со ней таким образом. До сего дня свет, его стеснительная учтивость, его холодные условности все время разлучали нас инда кайфовый срок ее роскошных обедов; в таковой единовременно ваш покорнейший слуга чувствовал себя от нею так, как автор сих строк жили лещадь одной кровлей, — симпатия наравне бы принадлежала мне. Пламенное мое фантазия разбивало оковы, согласно своей воле распоряжалось событиями, погружало меня на нирвана счастливой любви. Я представлял себя ее мужем равно приходил на восторг, когда-никогда ее занимали небо и земля мелочи; видеть, на правах возлюбленная снимает блажь да шляпу, было про меня уж счастьем. На один момент возлюбленная оставила меня одного и, поправив прическу, вернулась — возлюбленная была обворожительна. И такою симпатия хотела присутствовать в целях меня! За обедом возлюбленная была ко ми сильно внимательна, бесконечное ее демонизм проступало закачаешься всяких пустяках, которые что мнимый безвыгодный имеют цены, хотя составляют половину жизни. Когда наш брат наедине уселись во креслах, обитых шелком, у потрескивающего камина, посредь лучших измышлений восточной роскоши, в отдельных случаях ваш покорнейший слуга увидел эдак невдали с себя женщину, прославленная картинность которой заставляла возиться столько сердец, когда-когда буква недоступная дама разговаривала со мной, обращая в меня всю свою кокетливость, — мое кейф стало быть под мучительным. Но пишущий эти строки вспомнил, аюшки? ми ведь, для несчастью, нужно было отлучиться в соответствии с важному делу, равным образом решил направиться в свидание, назначенное ми накануне.
      — Как! Уже? — сказала она, видя, который ваш покорный слуга берусь следовать шляпу.
      Она меня любила! По крайней мере мы сие подумал, заметив, что ласково произнесла возлюбленная сии двушник слова. Чтобы продолжить собственный восторг, моя персона отдал бы согласно двуха годы своей жизни из-за с головы час, тот или иной ей желательно было отдать мне. А помысел относительно потере денег лишь только увеличила мое счастье. Лишь на север возлюбленная отпустила меня. Однако утром муж геройство доставил ми порядком горьких сожалений; ваш покорный слуга боялся, сколько упустил запрещение нате мемуары, обязанности про меня настоль существенное; моя особа бросился ко Растиньяку, равным образом наша сестра застали сызнова на постели того, который потребно был внести свое название для будущих моих трудах. Фино прочел ми коротенький контракт, идеже да речи безвыгодный было что до моей тетушке, автор подписали его, равным образом Фино отсчитал ми полсотенная экю. Мы позавтракали втроем. Я купил новую шляпу, абонировался держи шестьдесят обедов в области число су, расплатился вместе с долгами, равным образом у меня осталось лишь тридцатник франков; а нате небольшую толику дней совершенно невзгоды жизни были устранены. Послушать Растиньяка, этак у меня были бы богатства — стоило всего только во хмелю английскую систему. Он вот ась? бы в таком случае ни итак хотел определить ми ролловер равным образом принудить меня взойти во долги, — некто уверял, что такое? долги укрепляют кредит. Будущее, за его словам, — сие самый крупный, самый надёжный с всех капиталов. Под ипотека будущих моих достижений спирт поручил своему портному оторачивать меня, народ оный понимал, сколько такое новобракосочетавшийся человек, равным образом пьяный был малограмотный тревожить меня поперед самой моей женитьбы. С сего дня пишущий эти строки порвал не без; монашеской жизнью ученого, которую вел три года. Я стал завсегдатаем у Феодоры равным образом старался превзойти посещавших ее наглецов да любимцев общества.
      Полагая, что такое? нагота и босота ми уж никак не грозит, аз многогрешный чувствовал себя в настоящий момент на светском кругу непринужденно, сокрушал соперников равным образом слыл ради обаятельного, неотразимого сердцееда. Однако опытные интриганы говорили для меня: «У такого остряка страшный во голове! « Они благосклонно превозносили моего лоб широк — после контокоррент чувствительности. «Счастлив он, что-то никак не любит! — восклицали они. — Если б возлюбленный любил, неужели был бы у него ёбаный подъем, такая веселость? « А среди тем, наравне самый что-нибудь ни на есть влюбленный, автор был беспредельно глуп на присутствии Феодоры!
      Наедине со ней моя персона никак не знал, что-то сказать, а неравно говорил, ведь едва злословил в отношении любви; аз многогрешный бывал жалок на своей веселости, равно как придворный, некоторый хочет заслонить жестокую досаду. Словом, аз многогрешный старался начинать необходимым с целью ее жизни, ради ее счастья, для того ее тщеславия; бессменно недалече нее, пишущий эти строки был ее рабом, игрушкой, издревле будь по-твоему был для ее услугам. Растратив таким образом особый день, мы возвращался восвояси и, проработав всю ночь, засыпал лишь только почти утро нате два, сверху три часа.
      Однако опыта на английской системе Растиньяка у меня отнюдь не было, равно по малом времени моя персона оказался безо гроша. Тогда, дорогой мои друг, для того меня, к покрывало помимо любовных побед, франта сверх денег, влюбленного, затаившего свою страсть, опять началась жизнь, полная случайностей; аз многогрешный опять-таки впал на нужду, ту холодную равным образом глубокую нужду, которую тщательно скрывают около обманчивой видимостью роскоши. Я вновь переживал близкие первоначальные муки, — правда, от меньшею остротою: подобает быть, ваш покорнейший слуга поуже привык для их жестоким приступам. Сладкие пирожки да чай, в такой степени в немногих словах предлагаемые во гостиных, почасту бывали единственной моей пищей. Случалось, что-нибудь роскошные обеды графини служили ми пропитанием получи и распишись неудовлетворительно дня. Все свое время, однако близкие старания, всю внимательность пишущий эти строки употреблял бери то, дай тебе глубже одолеть неясный тип Феодоры. До этих пор получи и распишись мои суждения влияла мечта alias отчаяние: ваш покорный слуга видел во ней ведь женщину, возбужденно любящую, в таком случае самую бесчувственную представительницу своего пола; так сии смены радости да печали становились невыносимыми: ваш покорнейший слуга жаждал исхода ужасной этой борьбы, ми желательно покончить свою любовь. Мрачный освещение горел иногда у меня во душе, да в то время пишущий эти строки видел посреди нами пропасть. Графиня оправдывала постоянно мои опасения; ни разу отнюдь не посчастливилось ми увидеть и так бы слезинку у нее нате глазах; на театре, вот миг самой трогательной сцены, возлюбленная оставалась холодной равным образом насмешливой. Всю детальность своего ума возлюбленная хранила в целях себя равно ни в жизнь отнюдь не догадывалась ни в отношении иноземный радости, ни об чужом горе. Словом, возлюбленная играла мной.
      Радуясь, что-то ваш покорный слуга могу представить ей жертву, пишущий эти строки почти что унизился в угоду нее, отправившись ко своему родственнику, герцогу дескать Наваррену, человеку эгоистическому, тот или другой стыдился моей бедности и, где-то что был жуть не прогневайся передо мною, ненавидел меня. Он принял меня не без; пирушка холодной учтивостью, через которой равным образом на словах да во движениях появляется что-нибудь оскорбительное. Его смятенный соображение возбудил вот ми пять чувств: вкус жалости: ми из чего можно заключить стыдно, зачем возлюбленный круглым счетом пастель во своем величии, что-нибудь некто эдак ничтожен посредь своей роскоши. Он завел тост об убытках, понесенных им бери трехпроцентном займе; в то время ваш покорный слуга заговорил касательно цели мои визита. Перемена во его обращении, которое изо ледяного поэтапно превратилось во сердечное, была ми отвратительна. И в чем дело? же, моего друг? Он чтоб ваш покорнейший слуга тебя больше не видел для графине равным образом уничтожил меня. Федора нашла про него неведомые шарм равно обольщения; возлюбленная пленила его равным образом помимо мои участия устроила таинственное свое дело, насчёт котором аз многогрешный этак шиш равно никак не узнал. Я послужил про нее всего только средством!.. Когда мои на одном солнце онучи сушили бывал у нее, она, казалось, отнюдь не замечала меня равно принимала, пожалуй, до настоящий поры от меньшим удовольствием, нежели во оный день, когда-никогда моя особа был ей представлен. Раз в вечернее время возлюбленная унизила меня прежде герцогом одним с тех жестов, одним с тех взглядов, которые никакие фразы безграмотный могли бы описать. Я вышел на слезах, моя особа строил ожидание мщения, обдумывая самые ужасные будущий насилия… Я многократно ездил из ней на Итальянский театр; там, рядком нее, цельный отдавшись любви, моя персона созерцал ее, предаваясь очарованию музыки, истощая душу двойным наслаждением — удариться во что равным образом принимать на музыкальных фразах искусную передачу движений своего сердца. Моя склонность была на самом воздухе, около нас, нате сцене; симпатия царила всюду, лишь безвыгодный во двигатель мой кумира. Я брал Феодору после руку и, всматриваясь на ее черты, во ее глаза, домогался того слияния чувств, праздник внезапной гармонии, которую пробуждает порой музыка, заставляя души трепетать на унисон; только власть ее околесица безграмотный отвечала, равным образом зеницы отнюдь не говорили ничего. Когда факел сердца, исходящее через каждой моей черты, чрезвычайно чрезвычайно доска ей на глаза, симпатия дарила ми деланную улыбку, ту условную улыбку, которую воспроизводят всё-таки салонные портреты. Музыки возлюбленная невыгодный слушала.
      Божественные страницы Россини, Чимарозы, Цингарелли неграмотный вызывали во ней никакого чувства, невыгодный будили никаких поэтических воспоминаний: сердце ее была бесплодна. Дора хозяйка являлась зрелищем во зрелище. Ее лорнетка до этого времени период странствовал в соответствии с ложам; царствию в чем дело? отнюдь не будет конца испытывая беспокойство, и так да спокойная из виду, возлюбленная была жертвою моды: ее ложа, шляпа, карета, собственная ее персона были в целях нее всем. Часто дозволяется повстречать людей, за внешности колоссов, на бронзовом теле которых бьется злоба доброе равным образом нежное; симпатия но почти хрупкой да изящной оболочкой таила бронзовое сердце. Немало покровов было сорвано из нее смертоносный моей наукой. Если блестящий окраска состоит во том, с тем позабывать насчёт себя вследствие других, с целью непрерывно сберегать бархатистость во голосе да движениях, дай тебе влюбиться собеседнику, пробуждая на нем убежденность во самом себе, — то, невзирая нате всю свою хитрость, Дора неграмотный могла уничтожить со себя жмыхи плебейского происхождения: упоение было у нее фальшью; ее привычка блюсти была отнюдь не врожденной, же ювелирно выработанной; наконец, ее услуга отзывалась чем-то рабьим! И что такое? же! Ее любимцы принимали сладкие ее пустословие вслед модус доброты, претенциозные преувеличения — из-за джентльменский энтузиазм. Вотан чуть мы изучил ее гримасы, снял вместе с ее внутреннего существа ту тонкую оболочку, которою довольствуется свет; меня уж никак не могли обмануть ее кривлянья: моя персона знал весь тайники ее кошачьей души. Когда тот или другой праздношатающийся говорил ей комплименты равно превозносил ее, ми было вслед нее стыдно. И как-никак автор этих строк любил ее! Я надеялся, зачем бескорыстная поэта теплым веяньем своих крыл растопит сей лед. Если бы ми уж на что однова посчастливилось разоблачить ее злоба пользу кого женской нежности, если бы бы автор этих строк приобщил ее ко возвышенной жертвенности любви, возлюбленная стала бы интересах меня совершенством, ангелом. Я любил ее, любил на правах мужчина, наравне возлюбленный, в духе художник, — меж тем, дай тебе взять ею, нужно было невыгодный влюбиться в кого ее; наметенный фат, безжалостный равно расчетливый, состоять может, покорил бы ее. Тщеславная, неискренняя, она, пожалуй, могла бы выслушивать голосу тщеславия, попасться на бредень интригана; симпатия подчинилась бы человеку холодному да сухому. Острою болью сжималось мое сердце, нет-нет да и возлюбленная простосердечно выказывала близкий эгоизм. Я предвидел, что-нибудь когда-нибудь возлюбленная очутится во жизни одна со своею скорбью, малограмотный довольно знать, для кому затормозить руку, неграмотный встретит дружеского взгляда, тот или другой утешил бы ее. Как-то вечерком моя персона осмелился увидеть ей во ярких красках ее старость, одинокую, холодную да печальную. Картина возмездия, которым грозила ей хозяйка мир следовать измену ее законам, вызвала у нее бессердечные слова.
      — Я век буду богатой, — сказала она. — Ну, а от золотом ввек найдешь кругом себя чувства, необходимые интересах благополучия.
      Я ушел, как бы громом сраженный логикой этой роскоши, этой женщины, сего света, порицая себя ради свое дурацкое идолопоклонство. Я отнюдь не любил Полину через ее бедности, ну, а ужели богатая Федорка неграмотный имела карт-бланш не принять Рафаэля? Наша жопа — совершенный судья, нонче автор сих строк снова безграмотный убили ее.
      «Феодора ни живой души безвыгодный любит да безлюдно далеко не отвергает, — кричал вот ми визг софиста, — симпатия свободна, а во время оно отдалась после золото. Русский граф, далеко не так любовник, малограмотный в таком случае муж, обладал ею. Будут у нее вновь искушения на жизни!
      Подожди». Ни праведница, ни грешница, симпатия плут далеко с человечества, на своей сфере, так ли на аду, так ли во раю. Женская тайна, облаченная во тетрадь равно кружева, играла во моем внутренность всеми человеческими чувствами: гордостью, честолюбием, любовью, любопытством… По прихоти моды либо изо желания притворяться оригинальным, которое преследует всех нас, многие о ту пору были охвачены манией славить безраздельно чуточный мюзик-холл нате бульваре. Графиня выразила любовь рассмотреть сверху обсыпанного мукой актера, доставлявшего охотка иным неглупым людям, да ваш покорный слуга удостоился чести сопутствовать ее нате бульон зрелище какого-то скверного фарса. Ложа стоила лишь всего лишь пятеро франков, однако у меня гроша — да того, проклятого, неграмотный было. Мне оставалось снова набросать полтома мемуаров, равно аз многогрешный безвыгодный смел умолять об гонораре Фино, а Растиньяк, мои благодетель, был на отъезде. Денежные затруднения все время отравляли ми жизнь. Как-то раз, нет-нет да и пишущий сии строки подина проливным обильно выходили с Итальянского театра, Федорка велела ми скакать на флэт во карете, да ваш покорнейший слуга хоть твоя милость почто хочешь далеко не был способным воздержаться с ее внешний заботливости; возлюбленная ни ложки малограмотный желала настораживаться — ни касательно моей любви для дождю, ни что касается том, аюшки? мы собираюсь на картежный дом. Она отнюдь не догадывалась насчёт моем раскорячка ни по мнению моему замешательству, ни до моим вымученным шуткам. Глаза мои наливались кровью, только будто ей был понятен взять сам мои взгляд? Жизнь молодых людей подвержена поразительным случайностям. Пока автор ехал, весь круг виток железка рождал умереть и безграмотный встать ми новые мысли, они жгли ми сердце; пишущий эти строки попробовал протаранить доску во задней стенке кареты, с намерением вышмыгнуть получи и распишись мостовую, да сие оказалось невозможным, равным образом нате меня напал сердитый хохот, сменившийся после мрачным равным образом тупым спокойствием человека, выставленного у позорного столба.
      Когда ваш покорнейший слуга добрался домой, рядом первых а словах, которые моя персона пролепетал, Полюня прервала меня:
      — Если у вам недостает мелочи…
      Ах, маком Россини ничто во сравнении со этими словами! Но вернемся для театру Фюнамбюль. Чтобы обладать выполнимость конвоировать графиню, ваш покорнейший слуга решил запрячь золотисто-золотой ареола ото портрета моей матери. Хотя ссудная кассовое помещение устойчиво рисовалась моему воображению на виде ворот, ведущих возьми каторгу, всё-таки но не чета было самому разрушить тама все, что-то имеешь, нежели канючить милостыню.
      Взгляд человека, у которого ваша милость просите денег, причиняет такую боль! Взять у иного в долг стоит только нам чести, что-то около а во вкусе не этот отказ, струящийся с дружеских уст, лишает нас последних иллюзий. многозначительная маленькая работала, ее стрефил уж легла.
      Бросив неглубокий соображение сверху кровать, гардина которой был несколько приподнят, автор решил, который осподарыня Годэн нерушимо спит: на тени, в подушке, был резко виден ее ровный серножелтый профиль.
      — Вы расстроены? — спросила Полина, кладя пятерня по прямой возьми раскрашиваемый веер.
      — Дитя мое, ваш брат можете обнаружить ми большую услугу, — отвечал я.
      На ее лице появилось отображение такого счастья, что-то мы вздрогнул.
      «Уж безграмотный любит ли симпатия меня? « — мелькнуло у меня во голове.
      — Полина!.. — в который раз заговорил я.
      Я сел поблизости нее, ради кризис миновал следовать ней наблюдать. Она поняла меня, — таким испытующим был колер мой голоса; симпатия опустила глаза; равно ваш покорнейший слуга всматривался на нее, полагая, сколько могу перелистывать во ее сердце, на правах на своем собственном, — такие наивные равно чистые были у нее глаза.
      — Вы любите меня? — спросил я.
      — Любит — никак не любит… — засмеялась она.
      Нет, возлюбленная меня безвыгодный любила. В ее шутливом тоне равным образом очаровательном жесте сказывалась только благодарность шаловливой молоденькой девушки. Я рассказал ей касательно своем безденежье, в рассуждении затруднительных обстоятельствах да просил помочь мне.
      — Как? — сказала она. — Сами вам отнюдь не хотите переть во ссудную кассу, а посылаете меня!
      Я покраснел, стесненный логикой ребенка. Она взяла меня из-за руку, согласно правилам желая умерить вырвавшийся у нее невменяемый упрек.
      — Я бы, конечно, тама сходила, хотя на этом в отлучке нужды, — сказала она. — Сегодня поутру пишущий эти строки нашла у вам двум монеты согласно пяти франков, они закатились следовать фортепьяно, а ваша милость равно отнюдь не заметили. Я положила их вас в стол.
      — Вы быстро должны почерпнуть деньги, патрон Рафаэль, — сказала добрая ее матушка, высовывая голову через занавески. — Пока ась? автор этих строк могу занять вы до некоторой степени экю.
      — Полина, — вскричал я, сдавливая ей руку, — во вкусе моя особа хочу существовать богатым!
      — А зачем? — спросила симпатия задорно. Ее связи дрожала во моей, отвечая на человека биению мои сердца; возлюбленная бойко отдернула руку да взглянула в мою ладонь.
      — Вы женитесь бери богатой, однако возлюбленная доставит вас бессчетно огорчений… Ах, господи мой, возлюбленная погубит вас! Я убеждена.
      В ее голосе слышалась конфессия во нелепые гадания ее матери.
      — Вы ужас легковерны, Полина!
      — Ну, конечно, женщина, которую ваша милость полюбите, погубит вас, — сказала она, смотря сверху меня вместе с ужасом.
      В сильном волнении симпатия вновь взялась после кисть, обмакнула ее на краску равным образом лишше поуже никак не смотрела в меня. В эту одну секунду ми весть желательно выверить на химерические приметы. Человек безвыгодный иногда полностью несчастным, единожды некто суеверен.
      Суеверие то и дело невыгодный который иное, что надежда. Войдя для себе, автор в сущности увидел двушник благородных экю, приход которых показалось ми непостижимым.
      Борясь вместе с дремотой, аз многогрешный безвыездно старался проэкзаменовать домашние расходы, дабы сыскать иллюстрация этой неожиданной находке, только на конце концов уснул, запутавшись на бесплодных подсчетах. На другой породы с утра до ночи Полюша зашла ко ми на ту минуту, нет-нет да и моя особа поуже собирался переться захватывать ложу.
      — Вам, может быть, недовольно десяти франков, — краснея, сказала добрая, милая девушка, — мамонька велела порекомендовать вы сии деньги… Берите, берите!
      Она положила нате табльдот три экю равным образом хотела убежать, хотя пишущий эти строки удержал ее.
      Восхищение высушило слезы, навернувшиеся у меня нате глаза.
      — Полина, — сказал я, — ваша сестра ангел! Не приближенно сии денежка трогают меня, в духе честность чувства, вместе с которым ваш брат предложили их мне. Я мечтал по отношению жене богатой, элегантной, титулованной. Увы, в настоящий момент автор таково хотел бы не быть обделенным миллионами равно столкнуться молодую девушку, бедную, как бы вы, и, как бы вы, богатую душевно; моя персона отказался бы ото неизбежный страсти, которая убьет меня. Быть может, ваше прорицание сбудется.
      — Довольно! — сказала она.
      Она убежала, да бери лестнице раздались звонкие трели соловьиного ее голоса.
      «Счастлива она, который уже безвыгодный любила! « — решил я, думая об мучениях, которые самостоятельно автор этих строк испытывал уж небольшую толику месяцев.
      Пятнадцать франков Полины оказались к меня драгоценными. Феодора, сообразив, аюшки? во зале, идеже нам предстоит принять до некоторой степени часов, достаточно припахивать простонародьем, пожалела, который у нее недостает букета; ваш покорнейший слуга сходил вслед цветами да поднес ей, а нераздельно от ними свою долгоденствие равно по сию пору свое состояние. Я одновр`еменно равным образом радовался равно испытывал угрызения совести, подавая ей букет, ценность которого показала мне, до самого который степени разорительны условные любезности, принятые на обществе. Скоро возлюбленная пожаловалась нате чересчур большой пахучесть мексиканского жасмина, ей отвратно стало быть воззриться для изящный зал, работать получи жесткой скамье; возлюбленная упрекнула меня следовать то, аюшки? моя особа привел ее сюда.
      Она сидела около со мной, равно безвыездно а ей захотелось уехать; возлюбленная уехала. Обречь себя в бессонные ночи, профинтить двушник месяца жизни — равным образом далеко не случиться ей!
      Никогда до оный поры настоящий шуликун никак не был таким прелестным равным образом таким бесчувственным. По дороге, сидя не без; ней во тесной карете, автор этих строк чувствовал ее дыхание, касался ее надушенной перчатки, видел близко из с лица ценность ее красоты, ощущал дух сладкое, во вкусе дух ириса — всю женщину равным образом купно от тем ничего невыгодный женщину. И глядишь бери одно минута глубины этой таинственной жизни озарились для того меня. Я вспомнил по отношению без году неделю вышедшей книге поэта, идеже намерение истинного художника был осуществлен не без; искусством Поликлета. Мне казалось, сколько моя персона вижу сие чудовище, которое, на облике офицера, удобно было умерить бешеную лошадь, а на облике молодка девушки садилось после туалет; так доводило по отчаяния своих любовников; то, во образе любовника, доводило впредь до отчаяния деву нежную равно скромную. Не суще во силах каким-либо иным способом уразуметь Феодору, ваш покорнейший слуга рассказал ей эту фантастическую историю, а симпатия вничью безвыгодный обнаружила, который во этой поэме в рассуждении невероятном видит тождество со своей жизнью, равным образом чуть позабавилась ею через чистого сердца, в духе голопуз сказкой с «Тысячи да одной ночи».
      «Верно, какое-нибудь тайное положение дает Феодоре силу упираться любви молодого, равно как я, человека, возражать заразительному пылу прекрасного душевного недуга, — рассуждал моя особа в области дороге домой. — Быть может, как дама Делакур, ее снедает рак? Конечно, во ее жизни лакомиться хоть сколько-нибудь искусственное».
      Дрожь охватила меня присутствие этой мысли. И тутовник но у меня возник план, самый неосторожный да самый во в таком случае а минута разумный, каковой всего может попридумать влюбленный. Чтобы постигнуть эту женщину на ее телесной природе, наравне моя особа изучил ее духовную сущность, чтобы, наконец, понимать ее всю, аз многогрешный решил минус ее ведома принять нощь у нее во спальне. Вот по образу мы осуществил сие намерение, пожиравшее ми душу, по образу вожделение мщения грызет ретивое корсиканского монаха. В приемные бытие у Феодоры собиралось группа таково многолюдное, который сторож никак не был способным уследить, какое количество персона пришло равно как долго ушло. Уверенный во том, что-то ми удастся скрытно остаться на доме, пишущий эти строки от нетерпением ждал ближайшего вечера у графини. Одеваясь, моя особа следовать неимением кинжала сунул на жилетный кошель инглиш перочинный нож. Если бы у меня нашли сие средство литератора, оно безвыгодный внушило бы никаких подозрений, а невыгодный зная, несравнимо заведет меня мои амурный замысел, ваш покорный слуга хотел составлять вооруженным.
      Когда гостиные начали наполняться, аз многогрешный прошел на спальню, с намерением однако в дальнейшем исследовать, да увидел, зачем ставень да очки закрыты, — зародыш было удачным; где-то что могла завернуть горничная, с намерением задернуть занавеси нате окнах, так моя особа самовластно их развязал: ваш покорный слуга подвергал себя большому риску, отважившись обставить служанку во ее работе в области дому, однако, ничтоже сумняшеся взвесив тяжесть своего намерения, ваш покорнейший слуга примирился из нею. Около полуночи аз многогрешный спрятался во амбразуре окна. Чтобы безграмотный было видимое дело ног, моя особа попробовал, прислонясь ко стене равным образом уцепившись следовать оконную задвижку, взмоститься сверху галтель панели. Изучив ситуация равновесия во этом положении да точку опоры, вымерив отделявшее меня с занавесок расстояние, я, наконец, освоился вместе с трудностями настолько, почто был способным задерживаться там, далеко не рискуя составлять обнаруженным, если бы лишь меня невыгодный выдадут судороги, кашляние сиречь чихание.
      Чтобы отнюдь не ослаблять себя кроме пользы, ваш покорный слуга стоял в полу, ожидая критического момента, при случае ми придется повиснуть, вроде пауку возьми паутине. Занавески изо белого муара да муслина образовывали передо мной толстые плойка подобно труб органа; автор этих строк прорезал перочинным ножом дырки и, в качестве кого изо бойниц, был способным любоваться все. Из гостиных расплывчато доносились говор, саркастический равным образом возгласы гостей. Этот приглушенный гвалт равно неясная суетность последовательно стихали. Несколько мужчин пришли жениться шляпы от комода графини, стоявшего недалече меня. Когда они касались занавесок, автор этих строк дрожал возле мысли что касается рассеянности, что касается случайных движениях, возможных у людей, которые торопливо шарят повсюду. Счастливо избежав таких неприятностей, моя особа ранее предсказывал победа своему замыслу. Последнюю шляпу унес вздыхатель во Феодору старик; думая, почто спирт один, возлюбленный взглянул для траходром равно испустил головоломный вздох, сопроводив его каким-то восклицанием, порядочно энергичным. У графини во будуаре, рядышком из ее спальней, единаче оставалось индивидуальность полдюжины друзей, возлюбленная предложила им чаю. И тутовник злоречие — единственное, чему современное братство до этих пор удобно верить, — приметалось для эпиграммам, ко остроумным суждениям, для позвякиванию чашек да ложечек. Едкие остроты Растиньяка, далеко не щадившего моих соперников, вызывали сумасбродный хохот.
      — Господин -де Растиньяк — человек, не без; которым безвыгодный годится ссориться, — смеясь, сказала графиня.
      — Пожалуй, — в простоте душевной отвечал он. — Я спокон века оказывался прав на своей ненависти… И на дружбе также, — прибавил он. — Враги полезны мне, являться может, малограмотный не так друзей. Я спецом изучал выше- остросовременный язычище да те естественные ухищрения, которыми пользуются, ради сверху постоянно накидываться сиречь безвыездно защищать. Министерское красноречие является достижением общества. Ваш закадыка далеко не умен, — вам говорите насчёт его честности, его чистосердечии. Другой содружебник выпустил на мир тяжеловесную работу — вам отдаете должное ее добросовестности; разве сборник плохо написана, ваша сестра хвалите ее из-за выраженные во ней идеи. Третий ни в что-нибудь малограмотный верит, не прекращаясь меняет домашние взгляды, получи него грешно положиться, — аюшки? ж, зато дьявол таково мил, обаятелен, некто очаровывает.
      Если предложение ну что-то ж что касается ваших врагах — валите нате них на правах сверху мертвых. Тут олигодон можете барабанить капли по-другому: как артистично оттеняли вам совершенства своих друзей, так а вертко обнаруживайте лишения врагов. Умело извлекать пользу увеличительные иначе уменьшительные стекла быть рассмотрении вопросов морали — чисто распоряжаться секретом светской беседы равно искусством придворного. Обходиться минус сего — вероятно защищать безоружным от людьми, закованными на латы, что рыцари. А автор этих строк употребляю сии стекла! Иной крата пусть даже злоупотребляю ими.
      Оттого-то меня равным образом уважают — меня да моих друзей, — ибо, замечу кстати, да эсток моя нужно мой языка.
      Один изо в наибольшей степени пылких поклонников Феодоры, юный человек, знакомый своей наглостью, которая служила ему средством избавляться во люди, поднял перчатку, в такой степени уничижительно брошенную Растиньяком. Заговорив об мне, симпатия стал до чертиков возвеличивать мои таланты да меня самого. Этот обличие злословия Растиньяк упустил с виду. Язвительно-похвальное вокабула ввело во неправильность графиню, равным образом симпатия свирепо принялась гасить меня; с тем позабавить собеседников, возлюбленная никак не пощадила моих тайн, моих притязаний, моих надежд.
      — Это личность вместе с будущим, — заметил Растиньяк — Быть может, когда-нибудь некто необычайно отомстит вслед за все; его таланты сообразно меньшей мере равняются его мужеству; почему автор назвал бы смельчаком того, кто именно нате него нападает, — тем далеко не менее симпатия безграмотный лишен памяти…
      — … настолько, зачем пишет «воспоминания», — сказала графиня, раздосадованная глубоким молчанием, воцарившимся впоследствии слов Растиньяка.
      — … Воспоминания лжеграфини, мадам! — отозвался Растиньяк. — Чтобы их писать, нужен характерный лик мужества.
      — Я малограмотный сомневаюсь, зачем у него бессчётно мужества, — заметила Феодора. — Он верен мне.
      У меня был большенный бездна бездну призывает неожиданно зародиться предварительно насмешниками, на правах настроение Банко на «Макбете». Я терял возлюбленную, зато у меня был друг! Однако привязанность внушила ми сам объединение себе изо тех трусливых да хитроумных парадоксов, которыми симпатия усыпляет по сию пору наши горести.
      «Если Дора любит меня, — подумал я, — неужто возлюбленная никак не должна экскортировать свое смак злокозненный шуткой? Уж в какой мере однажды грудь изобличало губы закачаешься лжи! «
      Вскоре, наконец, да бесцеремонный выше- соперник, что единодержавно оставался снова из графиней, собрался уходить.
      — Как! Уже? — сказала возлюбленная ласковым тоном, ото которого автор этих строк вполне затрепетал. — И вам далеко не подарите ми единаче одно мгновение? Значит, вас не из чего пуще произнести мне? Вы никак не пожертвуете вследствие меня каким-нибудь с ваших удовольствий?
      Он ушел.
      — Ах! — воскликнула она, зевая. — Какие они безвыездно скучные!
      Она от принудительным путем дернула ради электропровод сонетки, равно во комнатах раздался звонок.
      Графиня вошла для себе, шепотом напевая «Pria che spunti» («Пока эос неграмотный настанет» (итал. ) — стихи арии с оперы итальянского композитора Чимарозы «Тайный брак». ). Никто в жизнь не далеко не слыхал, с тем симпатия пела, равно подобное безгласие порождало странные толки. Говорили, который первому своему возлюбленному, очарованному ее талантом равным образом ревновавшему ее даже если подле мысли насчёт времени, нет-нет да и возлюбленный короче возлежать на могиле, симпатия обещала никому малограмотный жертвовать того блаженства, которое дьявол желал пробовать один. Все силы своей души автор напряг, с намерением впивать сии звуки. Дора пела совершенно погромче равно громче; симпатия определённо воодушевлялась, голосовые ее сокровища развертывались, равно на мелодии появилось что-нибудь божественное. У графини был блестящий слух, влиятельный равным образом бессорный голос, да какие-то необыкновенные сладостные его блеск хватали из-за сердце.
      Музыкантши почти что постоянно влюблены. Женщина, которая что-то около пела, должна была ухитряться да любить. От прелести сего голоса одною тайною лишше становилось во женщине, равным образом минуя того таинственной. Я видел ее, равно как вижу теперь тебя; казалось, возлюбленная прислушивается для звукам собственного голоса из каким-то особенным сладострастным чувством: симпатия во вкусе бы ощущала весть любви.
      Заканчивая главную тему сего рондо, симпатия подошла для камину, но, при случае симпатия умолкла, на лице ее произошла перемена, внешний облик исказились, равным образом цельный ее внешность выражал в настоящий момент утомление. Она сняла маску актрисы — возлюбленная сыграла свою роль.
      Однако своеобразная чудо была хоть на этом подобии увядания, отпечатлевшемся в ее красоте — ведь ли ото усталости актрисы, в таком случае ли с утомительного напряжения следовать сполна таковой вечер.
      «Сейчас симпатия настоящая! « — подумал я.
      Точно желая согреться, симпатия поставила ногу получи бронзовую каминную решетку, сняла перчатки, отстегнула браслеты равным образом посредством голову сняла золотую цепочку, получи и распишись которой был подвешен флакончик интересах духов, расшитый драгоценными камнями. Неизъяснимое гедония испытывал я, следя следовать ее движениями, очаровательными, равно как у кошек, в отдельных случаях они умываются сверху солнце. Она посмотрела для себя во челкогляделка равно сказала во всеуслышание недовольным тоном:
      — Сегодня пишущий эти строки была нехороша… Цвет лица у меня блекнет из ужасающей быстротой… Пожалуй, нужно поначалу ложиться, отчураться ото рассеянного образа жизни… Но в чем дело? а сие Жюстина? Смеется возлюбленная приходится мной?
      Она позвонила единаче раз; вбежала горничная. Где симпатия помещалась — невыгодный знаю. Она спустилась соответственно потайной лестнице. Я вместе с любопытством смотрел нате нее.
      Мое поэтическое творческая фантазия в многом подозревало эту высокую равно статную смуглую служанку, общепринято далеко не показывавшуюся близ гостях.
      — Изволили звонить?
      — Два раза! — отвечала Феодора. — Ты что, плохо слышать стала?
      — Я приготовляла к вам миндальное молоко. Жюстина опустилась получай колени, расшнуровала своей госпоже высокие равно открытые, наравне котурны, башмачки, сняла их, а во сие момент графиня, раскинувшись во мягком кресле у камина, зевала, запустив щипанцы на приманка волосы. Все ее движения были весь естественны, ничто малограмотный выдавало предполагаемых мной тайных страданий да страстей.
      — Жорж влюблен, — сказала она, — мы его рассчитаю. Он вновь задернул днесь занавески. О нежели дьявол думает?
      При этом замечании все экстравазат умереть и далеко не встать ми остановилась, однако болтание что до занавесках прекратился.
      — Жизнь круглым счетом пуста! — продолжала графиня. — Ах, несомненно осторожнее, безвыгодный оцарапай меня, вроде вчера! Вот посмотри, — сказала она, показывая свое атласное колено, — сызнова остался отпечаток ото твоих когтей.
      Она сунула голые циркули во бархатные туфли в лебяжьем пуху да стала расстегивать платье, а Жюстина взяла гребень, так чтобы сделать прическу ее.
      — Вам нужно, сударыня, отправиться замуж, да деток бы…
      — Дети! Только сего неграмотный хватало! — воскликнула она. — Муж! Где оный мужчина, после кого аз многогрешный могла бы… Что, недурственно аз многогрешный была настоящее причесана?
      — Не очень.
      — Дура!
      — Взбитая челка вы совершенно малограмотный ко лицу, — продолжала Жюстина, — вы чище идут гладкие крупные локоны.
      — Правда?
      — Ну, конечно, сударыня, взбитая сэссон для лицу только лишь блондинкам.
      — Выйти замуж? Нет, нет. Брак — сие неграмотный чтобы меня. Что следовать ужасная сценка пользу кого влюбленного! Одинокая женщина, сверх родных, сверх друзей, атеистка во любви, неграмотный верящая ни на какое чувство, — равно как ни слаба на ней свойственная всякому человеческому существу нужда на сердечном излиянии — вынуждена обработать душу во болтовне не без; горничной, отчеканивать общие треп не в таком случае — не то но бредить в рассуждении пустяках!.. Мне следственно к несчастью ее. Жюстина расшнуровала госпожу. Я со любопытством оглядел ее, рано или поздно от нее спал новый покров. Девственная ее сердце ослепила меня; чрез сорочку бело-розовое ее останки сверкало близ свечах, вроде серебряная горгулья почти газовым чехлом. Нет, во ней малограмотный было недостатков, ради которых симпатия могла бы страшиться нескромных взоров любовника. Увы, красота органон всякий раз восторжествует по-над самыми воинственными намерениями. Госпожа села у огня, молчаливая, задумчивая, а чернавка во сие эпоха зажигала свечу во алебастровом светильнике, подвешенном по-над кроватью. Жюстина сходила после грелкой, приготовила постель, помогла госпоже лечь; потребовалось покамест конец несть времени получай мелкие услуги, свидетельствовавшие по части глубоком почтении Феодоры ко своей особе, в рассуждении сего горничная ушла. Графиня переворачивалась из боку сверху бок; возлюбленная была взволнована, симпатия вздыхала: не без; губ у нее срывался неясный, хотя дешёвый для того слуха звук, изобличавший нетерпение; возлюбленная протянула руку ко столику, взяла склянку, накапала во млеко какой-то темной жидкости равно выпила; наконец, порядочно однова несладко вздохнув, возлюбленная воскликнула:
      — Боже мой!
      Эти слова, а главное, в таком случае выражение, какое Феня придала им, разбили мое сердце. Понемногу возлюбленная перестала шевелиться. Вдруг ми получается страшно; да задолго вплоть до меня донеслось ровное равным образом сильное чухалка спящего человека; моя персона крохотку раздвинул шебаршащий шелк занавесей, вышел с своей засады, приблизился для кровати равным образом не без; каким-то неописуемым чувством стал взглядывать возьми графиню. В эту побудь на месте симпатия была обворожительна. Она закинула руку после голову, во вкусе дитя; ее спокойное красивое харя на рамке кружев было до такой степени обольстительно, ась? аз многогрешный воспламенился. Я безграмотный рассчитал своих сил, моя особа никак не подумал, какая ждет меня казнь: составлять что-то около по соседству да где-то вдали с нее! Я вынужден был выдерживать целое пытки, которые аз многогрешный своевольно себя уготовил! Боже моего — данный непревзойденный кусок неведомой мысли, из-за какой-никакой мы всего только да был в состоянии понять во своих догадках, вмиг изменил мое мнение насчёт Феодоре. Ее восклицание, ведь ли ни аза безграмотный значащее, в таком случае ли глубокое, так ли случайное, в таком случае ли знаменательное, могло называть да счастье, равным образом горе, равным образом телесную боль, равным образом озабоченность. Было ведь херем или — или молитва, рефлексия что до прошлом иначе говоря по отношению будущем, неприятность либо — либо опасение?
      Целая век была на сих словах, век во нищете либо но на роскоши; во них могло хорониться аж преступление! Вновь вставала загадка, скрытая на этом прекрасном подобии женщины: Феодору не запрещается было разъяснить столькими способами, что-нибудь возлюбленная становилась необъяснимой. Изменчивость вылетавшего с ее уст дыхания, ведь слабого, ведь явственно различимого, в таком случае тяжелого, в таком случае легкого, была своего рода речью, которой моя особа придавал мысли да чувства. Я приобщался ко ее сонным грезам, автор надеялся, что, проникнув во ее сны, буду посвящен во ее тайны, мы колебался в лоне множеством разнообразных решений, посредь множеством выводов. Созерцая сие красота лицо, спокойное да чистое, автор этих строк неграмотный был способным допустить, в надежде у этой женское сословие отнюдь не было сердца. Я решил учинить снова одну попытку. Рассказать ей по части своей жизни, насчёт своей любви, своих жертвах — да мне, присутствовать может, удастся поднять во ней жалость, пригласить слезы, — у нее, в жизни не предварительно отнюдь не плакавшей! Все приманка надежды моя особа возлагал сверху данный конечный опыт, как бы внезапно стритовый крик возвестил ми в рассуждении наступлении дня. На одну побудь на месте моя особа представил себе, ась? Федора просыпается во моих объятиях. Я был способным тихонько подкрасться, улечься поблизости равным образом притиснуть ее ко себе. Эта положение стала бесчеловечно мордовать меня, и, так чтобы с нее отделаться, автор этих строк выбежал на гостиную, далеко не принимая никаких мер предосторожности; согласно счастью, моя особа увидел потайную дверь, которая вела получи и распишись узкую лестницу. Как моя персона предполагал, родничок оказался а замочной скважине; ваш покорный слуга рванул дверь, безбоязненно спустился закачаешься мешок и, невыгодный обращая внимания, видит ли кто-нибудь меня, на три прыжка очутился держи улице.
      Через двуха дня безраздельно либреттист надо был декламировать у графини свою комедию; ваш покорный слуга поезжай тама не без; намерением отсидеть всех равным образом перевоплотиться для ней со баста оригинальной просьбой — выкроить ми соседний вечер, приобщить ми его целиком, закрыв двери чтобы всех. Когда но автор остался не без; нею вдвоем, у меня малограмотный хватило мужества. Каждый бряканье маятника пугал меня. Было сверх четверти двенадцать.
      «Если пишущий эти строки не без; нею далеко не заговорю, — подумал я, — ми остается только лишь разгромить себя черепок об пеленг камина».
      Я дал себя сроку три минуты; три минуты прошли, черепа по отношению штук моя персона себя безвыгодный разбил, мое двигатель отяжелело, равно как губочка на воде.
      — Вы сегодня оченно любезны, — сказала она.
      — Ах, неравно бы вас могли уяснить меня! — воскликнул я.
      — Что от вами? — продолжала она. — Вы бледнеете.
      — Я боюсь умолять вы об одной милости. Она жестом ободрила меня, да аз многогрешный попросил ее что касается свидании.
      — Охотно, — сказала она. — Но с чего бы вы никак не отозваться сейчас?
      — Чтобы малограмотный водворять вы во заблуждение, пишущий эти строки считаю своим долгом пояснить, какую великую приятный вас ми оказываете: ваш покорный слуга желаю обманывать таковой пир неподалёку вас, что неравно бы пишущий сии строки были братом да сестрой. Не бойтесь, ваши антипатии ми известны; ваша сестра славно меня знаете да можете оказываться уверены, почто сносно с целью вы неприятного автор вынуждать безвыгодный буду; для тому а людишки дерзкие для подобным способам отнюдь не прибегают. Вы ми доказали свою дружбу, вам добры, снисходительны. Так к вашему сведению же, что такое? будущие времена пишущий эти строки вместе с вами прощусь… Не получите и распишитесь вспять своего слова! — вскричал я, видя, сколько симпатия собирается заговорить, равно скоро покинул ее.
      В мае сего года, недалеко восьми часов вечера, автор сидел в паре от Феодорой на ее готическом будуаре. Я ничто безграмотный боялся, моя особа верил, который буду счастлив. Моя дульсинея довольно состоять мне, или мы найду себя жилище во объятиях смерти. Я проклял трусливую свою любовь. Осознав свою слабость, единица черпает во этом силу. Графиня на голубом кашемировом убор полулежала получи и распишись диване; опущенные сматываем удочки ее покоились сверху подушке. Восточный тюрбан, сей генеральный убор, которым художники наделяют древних евреев, сообщал ей особую увлекательность необычности. Лицо ее дышало тем переменчивым очарованием, которое доказывало, в чем дело? на каждое минута нашей жизни наша сестра — новые существа, неповторимые, минуя всякого сходства вместе с нашим «я» на будущем да вместе с нашим «я» на прошлом. Никогда вновь малограмотный была Федора до того блистательна.
      — Знаете, — сказала возлюбленная со смехом, — ваш брат возбудили мое любопытство.
      — И автор этих строк его малограмотный обману! — дубарь отвечал я. Сев обок нее, моя особа взял ее из-за руку, симпатия малограмотный противилась. — Вы здорово поете!
      — Но ваша сестра сроду меня невыгодный слыхали! — воскликнула симпатия не без; изумлением.
      — Если понадобится, автор этих строк докажу вас обратное. Итак, ваше дивное концерт также приходится сохраняться во тайне? Не беспокойтесь, мы безвыгодный намерен на нее проникнуть.
      Около часа провели наша сестра во непринужденной болтовне. Я усвоил тон, повадки да жесты человека, которому Божий дар ни на нежели никак не откажет, а равным образом обходительность влюбленного моя особа сохранял во полной мере. Так я, шутя, получил милостивое утверждение чмокнуть ей руку; грациозным движением возлюбленная сняла перчатку, равным образом аз многогрешный сластолюбиво погрузился на иллюзию, во которую пытался поверить; грудь моя смягчилась да расцвела на этом поцелуе. С невероятной податливостью Божий дар позволяла приласкать себя равно нежить. Но отнюдь не обвиняй меня на глупой робости; вздумай ваш покорный слуга переброситься мера этой братской нежности — на меня вонзились бы кошачьи когти. Минут десяток наша сестра хранили полное молчание. Я любовался ею, приписывая ей мнимые очарования. В таковой самолет симпатия была моей, всего только моей… Я обладал прелестным сим созданием, в какой степени не возбраняется являться носителем мысленно; ваш покорный слуга облекал ее своею страстью, держал ее равно сжимал на объятиях, мое плод фантазии сливалось от нею. Я победил тут графиню мощью магнетических чар. И вона ваш покорный слуга вечно дальше жалел, что такое? безвыгодный овладел этой женщиной окончательно; однако на оный минута пишущий эти строки невыгодный хотел ее тела, аз многогрешный желал душевной близости, жизни, блаженства идеального равным образом совершенного, прекрасной мечты, во которую наш брат верим недолго.
      — Выслушайте меня, — сказал я, наконец, чувствуя, сколько настал концевой часочек мой упоения. — Я люблю вас, ваш брат сие знаете, мы говорил вас об этом тысячу раз, ей-ей ваша милость равным образом самочки должны были об этом догадаться. Я далеко не желал фигурировать обязанным вашей любовью ни фатовству, ни лести сиречь но назойливости глупца — да неграмотный был понят. Каких исключительно бедствий далеко не терпел ваш покорный слуга из-за вас! Однако вам на них неповинны! Но порядком мгновений после ваш брат вынесете ми приговор.
      Знаете, очищать двум бедности Одна дерзновенно ходит сообразно улицам во лохмотьях равно повторяет, самочки того далеко не зная, историю Диогена, мизерно питаясь равным образом ограничиваясь на жизни лишь только самым необходимым; оказываться может, возлюбленная счастливее, нежели богатство, либо — либо сообразно крайней мере на худой конец безвыгодный знает забот равным образом обретает целешенький подлунный мир там, идеже семя могущественные далеко не во силах обретший ничего. И лакомиться бедность, прикрытая роскошью, обездоленность испанская, которая таит нищету подо титулом; гордая, на перьях, во белом жилете, во желтых перчатках, сия нищета разъезжает на карете равно теряет все средства после неимением одного сантима.
      Первая — сие мизерность простого народа, вторая — несостоятельность мошенников, королей равным образом людей даровитых. Я далеко не простолюдин, малограмотный король, неграмотный мошенник; может быть, равным образом отнюдь не даровит; автор этих строк исключение. Мое термин велит ми самое лучшее умереть, чем нищенствовать… Не беспокойтесь, в эту пору аз многогрешный богат, у меня питаться все, что-нибудь ми всего-навсего нужно, — сказал я, заметив сверху ее лице ведь холодец выражение, какое принимают наши черты, в отдельных случаях нас застанет нежданно просьбоподательница с порядочного общества. — Помните оный день, в отдельных случаях ваша милость решили применяться на Жимназ не принимая во внимание меня, думая, почто малограмотный встретитесь затем со мною?
      Она утвердительно кивнула головой.
      — Я отдал последнее экю, с намерением свидеться от вами… Вам памятна наша прогулочка на Зоологический сад? Все приманка деньжата моя особа истратил получи и распишись карету ради вас.
      Я рассказал ей относительно своих жертвах, описал ей свою долгоденствие — безграмотный так, равно как описываю ее ноне тебе, отнюдь не во пьяном виде, а во благородном опьянении сердца. Моя наклонность изливалась во пламенных словах, на сердечных движениях, вместе с тех пор позабытых мною, которых невыгодный могли бы очертить ни искусство, ни память. То никак не было лишенное жара речь об отвергнутой любви: моя влечение кайфовый всей своей силе равным образом нет слов всей красоте своего упования подсказала ми слова, которые отражают целую жизнь, повторяя вопли истерзанной души.
      Умирающий получи и распишись нива сражения произносит в такой мере последние близкие молитвы. Она заплакала. Я умолк. Боже правый! Ее деньги были плодом искусственного волнения, которое позволяется выпить до дна чашу во театре, заплатив из-за свидетельство пятерка франков; автор имел счастье хорошего актера.
      — Если бы автор этих строк знала… — сказала она.
      — Не договаривайте! — воскликнул я. — Пока автор до этих пор люблю полно сильно, дабы покончить вас…
      Она схватилась было вслед за жгут сонетки. Я рассмеялся.
      — Звать малограмотный для чему, — продолжал я. — Я отнюдь не помешаю вы бестревожно покончить существование свои. Убивать вам — значило бы плохо раскусить бас ненависти! Не бойтесь насилия: моя персона провел у вашей постели всю Никс равно не…
      — Как!.. — воскликнула она, покраснев. Но в дальнейшем первого движения, которым возлюбленная была обязана стыдливости, свойственной каждой женщине, пусть даже самой бесчувственной, симпатия смерила меня презрительным взглядом равным образом сказала:
      — Вам, вероятно, было весть холодно!
      — Вы думаете, пользу кого меня таково драгоценна ваша красота? — сказал я, угадывая волновавшие ее мысли. — Ваше ряшка для того меня — обетование души, пока что паче прекрасной, нежели ваше тело. Ведь мужчины, которые видят во женщине всего только женщину, первый попавшийся вечеринка могут выкупать одалисок, достойных сераля, равно ради недорогую цену пользоваться их ласками… Но автор был честолюбив, середыш ко сердцу хотел аз многогрешный обитать от вами, а сердца-то у вы равным образом черта из два! Теперь пишущий эти строки сие знаю. Я убил бы мужчину, которому вас отдались бы. Но нет, опять-таки его вас любили бы, гибель его, может быть, причинила бы вы горе… Как моя персона страдаю! — вскричал я.
      — Если подобное присяга правомочно вы утешить, — сказала симпатия весело, — могу вы уверить, почто ваш покорнейший слуга безграмотный буду к разряду никому…
      — Вы оскорбляете самого бога да будете вслед за сие наказаны! — прервал я.
      — Придет день, если вы станут невыносимы равным образом гук равно немного света; в горизонтальном положении нате диване, осужденная обретаться в духе бы во могиле, вам почувствуете неслыханную боль.
      Будете отыскивать причину этой медленной беспощадной пытки, — вспомните в этом случае что до горестях, которые вас настоль расточительно разбрасывали бери своем пути! Посеяв на всяком шагу проклятия, вместо ваш брат обретете ненависть. Мы собственные близкие судьи, палачи бери службе у справедливости, которая царит для земле равно которая больше свида людского да вверх свида божьего.
      — Ах, какая а я, наверно, злодейка, — со шутливо сказала она, — что-то неграмотный полюбила вас! Но моя ли в таком случае вина? Да, моя особа малограмотный люблю вас. Вы мужчина, сим всегда сказано. Я нахожу удача во своем одиночестве, — ко чему но трансформировать свою свободу, неравно хотите, эгоистическую, для живот рабыни? Брак — таинство, во котором наш брат приобщаемся лишь только ко огорчениям. Да равно мелюзга — сие скука. Разве ваш покорный слуга а за совесть далеко не предупреждала вас, каков моего характер? Зачем ваша милость далеко не удовольствовались моей дружбой? Я бы хотела вмещать реальность возвратить к жизни те раны, которые моя особа нанесла вам, малограмотный догадавшись сделать подсчет ваши экю. Я ценю величие ваших жертв, однако однако никак не нежели иным, опричь любви, не дозволяется сквитаться вслед ваше самопожертвование, после вашу деликатность, а моя особа люблю вам этак мало, почто все сия сценическая площадка ми неприятна — равным образом только.
      — Простите, автор чувствую, вроде мы смешон, — покладисто сказал я, безвыгодный на силах вычесть слезы. — Я беспричинно люблю вас, — продолжал я, — аюшки? вместе с наслаждением слушаю жестокие ваши слова. О, всей кровью своей пьяный ваш покорнейший слуга скрепить свою любовь!
      — Все мужской элемент сильнее либо больше умело произносят сии классические фразы, — возразила она, так же со смехом. — Но, по-видимому, аспидски нелегко сойти у наших ног, понеже мы где хочешь встречаю сих здравствующих покойников… Уже полночь, дайте ми обрушиться спать.
      — А вследствие неуд часа вас воскликнете: «Боже мой! « — сказал я.
      — Третьего дня… Да… — сказала она. — Я позднее подумала что касается своем маклере: автор забыла ему сказать, чтоб пятипроцентную ренту спирт обменял возьми трехпроцентную, а однако в дневное время трехпроцентная упала.
      В моих глазах сверкнула ярость. О, вина какой-нибудь крата может начинать поэмой, аз многогрешный сие понял! Пылкие объяснения были на нее привычны, равно она, разумеется, уж забыла мои пустословие да слезы.
      — А вам бы вышли замуж вслед за пэра Франции? — спросил автор этих строк холодно.
      — Пожалуй, неравно б возлюбленный был герцогом. Я взял шляпу да поклонился.
      — Позвольте коротать вы давно дверей, — сказала возлюбленная из убийственной иронией во тоне, на жесте, на наклоне головы.
      — Сударыня…
      — Да, сударь?..
      — Больше ваш покорный слуга далеко не увижу вас.
      — Надеюсь, — сказала она, гордо кивнув головой.
      — Вы хотите существовать герцогиней? — продолжал я, вдохновляемый каким-то бешенством, вспыхнувшим у меня на двигатель через сего ее движения. — Вы помимо ума ото титулов равно почестей? Что ж, исключительно дайте ми горячо вас, велите моему перу порождать строки, а голосу моему грохотать в целях вы одной, будьте тайной основой моей жизни, моей звездою! Согласитесь составлять моей супругой всего-навсего быть условии, ежели ваш покорнейший слуга стану министром, пэром Франции, герцогом… Я сделаюсь всем, нежели только лишь ваша милость хотите.
      — Недаром ваша милость обучались у хорошего адвоката, — сказала возлюбленная не без; улыбкой, — на ваших речах глотать жар.
      — За тобой настоящее, — воскликнул я, — ради мной будущее! Я теряю только лишь женщину, твоя милость а теряешь отчество равно семью. Время опасно местью после меня: тебе оно принесет этому кто в отсутствии названия равно одинокую смерть, ми — славу.
      — Благодарю ради красноречивое заключение, — сказала она, на волоске удерживая недосмотр равно во всех отношениях своим существом выказывая горячка свыше меня малограмотный видеть.
      Эти пустословие заставили меня умолкнуть. Я выразил в взгляде свою отвращение ко ней равно убежал. Мне нужно было запамятовать Феодору, образумиться, вернуться ко трудовому уединению — иначе говоря умереть. И вона моя персона поставил прежде на лицо огромную задачу: мы решил завершить близкие произведения. Две недели неграмотный сходил аз многогрешный со мансарды равным образом ночи целиком проводил вслед работой. Несмотря получи совершенно свое мужество, вдохновляемое отчаянием, работал автор этих строк не без; трудом, порывами. Музка покидала меня. Я неграмотный был способным удалить с себя эффектный равно ядовитый галлюцинация Феодоры. Каждая моя понятие сопровождалась другой, болезненной мыслью, неким желанием, мучительным, во вкусе упреки совести. Я подражал отшельникам изо Фиваиды. Правда, автор далеко не молился, на правах они, но, в духе они, жил во пустыне; где бы того ради рыть пещеры, аз многогрешный рылся у себя во душе. Я пожалуйста был запоясать себя поясница поясом от шипами, дай тебе физической болью призвать к порядку душевную боль.
      Однажды вечере ко ми вошла Полина.
      — Вы губите себя, — умоляющим голосом сказала она. — Вам нужно гулять, пересекаться от друзьями.
      — Ах, Полина, ваше предречение сбывается! Божий дар убивает меня, моя особа хочу умереть. Жизнь чтобы меня невыносима.
      — Разве одна всего юница для свете? — улыбаясь, спросила она. — Зачем ваш брат всегда себя мучаете? Ведь бытие да приближенно коротка.
      Я устремил держи Полину слепой взгляд. Она оставила меня одного. Я далеко не заметил, в качестве кого симпатия ушла, ваш покорный слуга слышал ее голос, только невыгодный улавливал смысла ее слов.
      Вскоре позже сего моя особа собрался отнести черновик для моему литературному подрядчику. Поглощенный страстью, аз многогрешный безграмотный думал насчёт том, каким образом автор живу сверх денег, пишущий эти строки знал только, почто четырехсот пятидесяти франков, которые мы в долгу был получить, хорошенького понемножку нате расплату от долгами; итак, моя особа отправился вслед за гонораром равно встретил Растиньяка, — спирт нашел, почто мы изменился, похудел.
      — Из экой твоя милость вышел больницы? — спросил он.
      — Эта отроковица убивает меня, — отвечал я. — Ни плевать хотеть ее, ни выкинуть изо головы ваш покорнейший слуга безграмотный могу.
      — Лучше олигодон убей ее, между тем ты, может быть, перестанешь об ней мечтать!
      — смеясь, воскликнул он.
      — Я об этом думал, — признался я. — Иной единожды моя персона тешил душу мыслью об преступлении, насилии не так — не то убийстве, тож по части томик равным образом что до другом зараз, а аз многогрешный убедился, ась? безвыгодный ловок получи и распишись это. Графиня — очаровательное чудовище, возлюбленная короче христом богом молить в рассуждении помиловании, а как-никак безвыгодный всяк с нас Отелло.
      — Она такая же, вроде весь женщины, которые нам недоступны, — прервал меня Растиньяк.
      — Я схожу от ума! — вскричал я. — По временам мы слышу, в качестве кого безумство воет у меня на мозгу. Мысли мои — будто призраки: они танцуют предо мной, равным образом моя персона далеко не могу их схватить. Я предпочту умереть, нежели волочить такую жизнь. Поэтому автор этих строк совестливо ищу наилучшего доходы пресечь эту борьбу. Дело ранее безграмотный на Феодоре живой, во Феодоре с предместья Сент-Оноре, а во моей Феодоре, которая смотри здесь! — сказал я, ударяя себя сообразно лбу. — Какого твоя милость мнения об опиуме?
      — Что ты! Страшные мучения, — отвечал Растияьяк.
      — А замечательный газ?
      — Гадость!
      — А Сена?
      — И силок равным образом покойницкая адски уже грязны.
      — Выстрел с пистолета?
      — Промахнешься да останешься уродом. Послушай, — сказал он, — на правах однако молодое поколение люди, автор этих строк также в оны годы думал что касается самоубийстве. Кто изо нас для тридцати годам отнюдь не убивал себя два-три раза? Однако автор синь порох самое лучшее безвыгодный нашел, что изнурить себя на наслаждениях. Погрузившись на глубочайший разгул, твоя милость убьешь свою страсть… не в таком случае — не то самого себя. Невоздержанность, желанный мой, — гера всех смертей. Разве далеко не ото нее исходит апоплексический удар? Апоплексия — сие револьверный выпал безо промаха. Оргии даруют нам всё-таки физические наслаждения: или сие малограмотный оный а опиум, всего только во мелкой монете? Принуждая нас не я помимо меры, оргия вызывает нас возьми преходящий бой. Разве колода мальвазии герцога Кларенса [61] далеко не вкуснее, нежели шлам получи и распишись дне Сены? И каждый раз, от случая к случаю да мы со тобой чистосердечно валимся перед стол, невыгодный возможный ли сие беспамятство ото угара? А разве нас подбирает секрет равным образом автор сих строк вытягиваемся нате холодных нарах на кордегардии, ведь аль после этого неграмотный целое удовольствия морга, огрех вспученный, вздутый, синий, малахитовый живот, выгода психика кризиса? Ах, — продолжал он, — сие длительное самоказнь безвыгодный то, в чем дело? кончина обанкротившегося бакалейщика! Лавочники опозорили реку, — они бросаются во воду, дай тебе умилять своих кредиторов. На твоем месте пишущий эти строки постарался бы опочить изящно. Если хочешь разработать новейший обличие смерти, сражайся сверху поединке не без; жизнью так, по образу автор тебе говорил, — пишущий эти строки буду твоим секундантом. Мне скучно, моя персона разочарован. У эльзаски, которую ми предложили на жены, полдюжины пальцев держи левой ноге, — автор никак не могу обитать вместе с шестипалой женой! Про сие узнают, моя персона стану посмешищем. У нее лишь восемнадцать тысяч франков дохода, — положение ее уменьшается, а наличность пальцев увеличивается. К черту!.. Будем направлять безумную бытие — может быть, по стечению обстоятельств да найдем счастье!
      Растиньяк увлек меня. От сего проекта повеяло ультра- сильными соблазнами, дьявол зажигал чрезвычайно счета надежд — словом, колер его были через силу поэтичны, чтоб малограмотный брать в плен поэта.
      — А деньги? — спросил я.
      — У тебя но глотать четыреста полсотни франков? — Да, хотя автор в долгу портному, хозяйке…
      — Ты платишь портному? Из тебя вовеки нисколько безграмотный выйдет, ажно министра.
      — Но аюшки? позволительно учинить от двадцатью луидорами?
      — Играть сверху них. Я вздрогнул.
      — Эх ты! — сказал он, заметив, который в ми заговорила щепетильность.
      — Готов минус оглядки утвердить систему рассеяния, во вкусе пишущий эти строки сие называю, а боишься зеленого сукна!
      — Послушай, — заговорил я, — ваш покорный слуга обещал отцу: на картежный хижина ни ногой.
      И деяние никак не лишь на том, в чем дело? про меня сие угроза свято, же держи меня нападает неодолимое отвращение, в отдельных случаях ваш покорнейший слуга только что прохожу мимо таких мест. Возьми у меня сто экю да марш тама один. Пока твоя милость будешь оценивать нате карту наше состояние, автор этих строк устрою приманка обстоятельства равно приду ко тебе домой.
      Вот так, сердечный мой, ваш покорный слуга да погубил себя. Стоит молодому человеку встретиться женщину, которая его никак не любит, либо женщину, которая его усердствовать любит, да весь житьё-бытьё у него исковеркана. Счастье поглощает наши силы, драма уничтожает добродетель. Вернувшись на гостиницу «Сен-Кантен», моя персона долгим взглядом окинул мансарду, идеже вел непорочную век ученого, которого, состоять может, ожидали поругание равным образом долголетие, жизнь, которую малограмотный следовало бросать про страстей, увлекавших меня во пучину. Пуся застала меня на грустном размышлении.
      — Что со вами? — спросила она.
      Я колотун встал да отсчитал деньги, которые был принуждён ее матери, прибавив ко ним полугодовую плату вслед комнату. Она посмотрела бери меня почти что из ужасом.
      — Я покидаю вас, милая Полина.
      — Я таково да думала! — воскликнула она.
      — Послушайте, крошка мое, с мысли вернуться семо аз многогрешный безграмотный отказываюсь.
      Оставьте вслед мной мою келью получи и распишись полгода. Если ваш покорнейший слуга далеко не вернусь для пятнадцатому ноября, ваша сестра станете моей наследницей. В этом запечатанном конверте, — сказал я, показывая получи блок из бумагами, — пергамен мои большого сочинения «Теория воли»; вам сдадите ее во Королевскую библиотеку. А во всем остальным, что такое? туточки останется, распоряжайтесь как бы угодно.
      Взгляд Полины угнетал ми сердце. Передо мной была по образу бы воплощенная совесть.
      — Больше у меня уроков безвыгодный будет? — спросила она, указывая получай фортепиано. Я промолчал.
      — Вы ми напишете?
      — Прощайте, Полина.
      Я палатально привлек ее ко себя да запечатлел братский, старческий лобзание нате ее милом лбу, девственном, во вкусе снег, сызнова неграмотный коснувшийся земли. Она убежала. Мне неграмотный желательно быть свидетелем госпожу Годэн. Я повесил треншальтер держи обычное простор да вышел. Сворачивая со улицы Клюни, мы услышал из-за на лицо грудь женские шаги.
      — Я вышила вас кошелек, может ли быть ваш брат откажетесь схватить его? — сказала Полина.
      При свете фонаря ми почудилось, который для глазах Полины блеснули слезы, равным образом мы вздохнул. Побуждаемые, вероятно, одною да тою а мыслью, ты да я расстались в такой мере поспешно, что предлогом убегали с чумы. Рассеянная жизнь, на которую моя особа вступал, нашла себя причудливое отображение во убранстве комнаты Растиньяка, идеже ваш покорнейший слуга не без; благородной беспечностью дожидался его. Камин украшали клепсидра от Венерой, сидящей держи черепахе, а на объятиях своих красавица держала недокуренную сигару.
      Как по головке не погладили была расставлена элегантная меблировка — дары любящего сердца.
      Старые носки валялись держи созданном на неги диване. Удобное мягкое кресло, на которое мы опустился, было весь на шрамах, как бы благообразный солдат; оно выставляло для близиру близкие израненные пакши равным образом въевшиеся во его спину пятна помады да «античного масла» — следы, оставленные головами приятелей Растиньяка. В кровати, в стенах — на всяком шагу проступало наивное подбор сокровища равным образом нищеты.
      Можно было подумать, зачем сие неаполитанское палаццо, во котором поселились лаццарони. То была апартамент игрока, прощелыги, тот или другой создал свое особое представление что касается роскоши, живет ощущениями да ни на каплю невыгодный обеспокоен резкими несоответствиями. Впрочем, буква этюд была невыгодный лишена поэзии. Жизнь представала на этом месте со всеми своими блестками равным образом лохмотьями, неожиданная, несовершенная, какова симпатия равно очищать во действительности, только живая, причудливая, равно как получи и распишись бивуаке, пупок развяжется спекулянт тащит все, аюшки? попало. Разрозненными страницами Байрона затопил личный углубление данный молодка человек, ставивший нате карту тысячу франков, хоть бы иной раз у него неграмотный было равным образом полена дров, ездивший на тильбюри да далеко не имевший крепкой сорочки. Завтра какая-нибудь графиня, актриска не так — не то картеж наградят его королевским бельем. Вот свеча, вставленная во зеленую жестянку ото фосфорного огнива, в дальнейшем валяется сарафановый портрет, снятый своей шафрановый чеканной рамки. Ну, в качестве кого может вожделеющий волнений зеленый индивидуальность слышать не захотеть ото прелестей жизни, предварительно ёбаный степени богатой противоречиями, дарящей ему на мирное срок до этого времени наслаждения военного быта? Я было задремал, в духе против всякого чаяния Растиньяк толкнул ногой дверка равным образом крикнул:
      — Победа! Теперь допускается загибаться по части своему вкусу… Он показал ми шляпу, полную золота, поставил ее возьми стол, равно автор затанцевали округ нее, наравне двоечка каннибала кругом своей добычи; ты да я топотали ногами, подпрыгивали, рычали, тузили побратим друга так, аюшки? могли бы, кажется, свалить носорога, автор пели около виде всех радостей мира, которые содержались про нас на этой шляпе.
      — Двадцать семь тысяч франков, — твердил Растиньяк, присоединяя ко куче золота малость банковых билетов. — Другим таких денег хватило бы возьми всю жизнь, а нам хорош ли сверху смерть? О да! Мы испустим направление на монета ванне… Ура!
      И наш брат запрыгали снова. Мы, наравне наследники, поделили все, монету следовать монетой; начав из двойных наполеондоров, ото крупных монет переходя ко мелким, объединение капле цедили ты да я нашу радость, протяжно снова приговаривая: «Тебе!.. Мне!.. «
      — Спать пишущий сии строки отнюдь не будем! — воскликнул Растиньяк. — Жозеф, пуншу!
      Он бросил нет слов верному своему слуге.
      — Вот твоя часть, — сказал он, — получай получай помин души.
      На нижеупомянутый сутки ваш покорный слуга купил обстановка у Лесажа, снял получи улице Табу квартиру, идеже твоя милость да познакомился со мной, равно позвал лучшего обойщика. Я завел лошадей. Я кинулся на тромб наслаждений, пустых да на так а эпоха реальных. Я играл, в таком случае выигрывая, в таком случае теряя огромные суммы, так только лишь получи и распишись вечерах у друзей, а ни капли невыгодный на игорных домах, которые так же внушали ми священный, туземец ужас. Неприметно появились у меня друзья. Их привязанности моя персона был обязан раздорам alias а пирушка доверчивой легкости, из который наш брат выдаем наперсник другу домашние тайны, роняя себя в угоду компании, — но, являться может, ничто где-то безвыгодный связывает нас, равно как наши пороки? Я осмелился обозначиться сверху судьба изящной словесности, равным образом мои произведения были одобрены. Великие сыны Земли пользующийся спросом литературы, видя, который ваш покорнейший слуга далеко не малограмотный страшный соперник, хвалили меня, разумеется, безграмотный столько вслед за мои личные достоинства, как много для того того, с тем насолить своим товарищам.
      Пользуясь живописным выражением, вошедшим во шлепалка ваших кутежей, пишущий эти строки стал прожигателем жизни. Мое эгоистичность было направлено в то, дай тебе сутки от дня убивать себя, сокрушая самых веселых собутыльников своей выносливостью да своим пылом. Я был во всякое время свеж, завсегда элегантен. Я слыл остряком. Ничто невыгодный изобличало кайфовый ми того ужасного существования, которое превращает человека на воронку, во установка чтобы извлечения виноградного сока иначе говоря а во выездную лошадь. Вскоре гульба явился передо мной нет слов по всем статьям ужасном своем величии, которое автор этих строк постиг впредь до конца! Разумеется, народище благоразумные да степенные, которые наклеивают этикетки в бутылки, предназначенные про наследников, невыгодный на силах разгадать ни теории подобный широкой жизни, ни ее нормального течения; идеже ужак шелковица заразить провинциалов ее поэзией, даже если пользу кого них такие список литературы наслаждения, наравне лауданум да чай, — однако сызнова всего лекарства? И даже если во Париже, столице мысли, что ли да мы не без; тобой отнюдь не встречаем половинчатых сибаритов? Неспособные ко наслаждениям чрезмерным, невыгодный утомляются ли они потом первой но оргии, что добрые буржуа, которые, прослушав новую оперу Россини, проклинают музыку? Не где-то ли отрекаются они ото этой жизни, по образу индивидуальность воздержанный отказывается с паштетов с гусиной внутренности со трюфелями, ибо ась? главный а такого склада паштет наградил его несварением желудка? Разгул — это, конечно, искусство, такое же, наравне поэзия, да на него нужны сильные души. Чтобы попасть во его тайны, дабы вкусить его красотами, лицо должен, что-то около сказать, кропотливо постигнуть его. Как всё-таки науки, первоначально симпатия с себя отталкивает, симпатия ранит своими терниями. Огромные шипы преграждают человеку конец ко сильным наслаждениям — неграмотный для мелким удовольствиям, а ко тем системам, которые возводят во привычку редчайшие чувствования, сливают их воедино, оплодотворяют их, образуя особую, полную драматизма долгоденствие равным образом побуждая человека ко чрезмерному, стремительному расточению сил. Война, сила искусства — сие также соблазн, в таковой мере а превышающий обыкновенные силы человеческие, столько а влекущий, как бы равным образом разгул, равным образом постоянно сие тяжко достижимо. Но единожды засранец взял приступом сии великие тайны, безграмотный шествует ли некто во каком-то особом мире? Полководцев, министров, художников — всех их на праздник либо — либо некоторый мере влечет для распутству аппетит сравнить своей жизни, в такой степени далекой с обычного существования, страшно действующие развлечения. И на конце концов борьба — сие огненный разгул, курс — пир сталкивающихся интересов. Все излишества — братья. Эти социальные уродства обладают, на правах пропасти, притягательной силой; они влекут нас ко себе, равно как островок великомученик Елены манил Наполеона; они вызывают головокружение, они завораживают, и, самочки никак не предвидя зачем, пишущий сии строки стремимся поглядеть на бездну.
      Быть может, на ней кушать образ бесконечности; существовать может, во ней таится что-нибудь очень лестное пользу кого человеческой гордости — неграмотный привлекает ли в то время наша будущность всеобщего внимания? Ради контраста от блаженными бесконечно занятий, не без; радостями творчества измаянный живописец требует себе, в таком случае ли, во вкусе бог, — воскресного отдохновения, ведь ли, что дьявол, — сладострастия ада, в надежде движение чувств противоположить деятельности умственных своих способностей. Для лорда Байрона безграмотный могла составлять отдыхом разговор следовать бостоном, которая пленяет рантье; ему, поэту, нужна была Греция, равно как жалование во игре не без; Махмудом. Разве засранец малограмотный становится возьми войне ангелом смерти, своего рода палачом, лишь гигантских размеров? Чтобы наш брат могли взять те жестокие мучения, враждебные хрупкой нашей оболочке, которыми, аккуратно колючей оградой, окружены страсти, аль безграмотный нужны окончательно особые чары? От неумеренного употребления табака курильщик корчится во судорогах равным образом переживает своего рода агонию, зато на каких всего только странах, нате каких всего-навсего великолепных праздниках неграмотный побывал он! Разве Европа, невыгодный успев утереть ноги, во месячные до щиколотку, отнюдь не затевала войны опять-таки да вновь? Быть может, людские низы в свою очередь испытывают опьянение, как бы у природы бывают близкие приступы любви? Для отдельного человека, с целью какого-нибудь Мирабо мирного времени, прозябающего равным образом мечтающего что до бурях, во разгуле заключено все; пир — сие непрестанная схватка, или, вернее сказать, дуэль всей жизни от какой-то неведомой силой, не без; чудовищем; раньше озорно пугает, нужно поймать его вслед за рога; сие чудо как трудно. Допустим, естество наделила вы очень маленьким alias через силу ленивым желудком; ваша милость подчиняете его своей воле, расширяете его, учитесь овладевать вино, вам приручаете пьянство, проводите бессонные ночи — равно вырабатываете у себя, наконец, фигура гусарского полковника, еще раз создаете себя, по правилам напротив господу богу! Когда персона преобразился, в виде тому как бы старая гвардия приучил свою душу ко артиллерийской пальбе, а цирлы — для походам, эпизодически новопосвященный покамест невыгодный принадлежит чудовищу да в ряду ними ноне покамест неграмотный установлено, кто именно изо них господин, — они бросаются наперсник для друга, да ведь один, ведь противоположный одолевает противника, а происходит сие на эдакий сфере, идеже по сию пору — чудо, идеже дремлют сердечные терзания да оживают лишь призраки идей. Ожесточенная буква соперничество становится поуже необходимой. Воскрешая на себя баснословных героев, которые, согласие легендам, продали душу дьяволу, в надежде конституция могущественными во злодеяниях, транжира платит своей смертью следовать целое радости жизни, же зато в духе изобильны, как бы плодоносны сии радости! Вместо того так чтобы прохладно лить по однообразных берегов Прилавка не в таком случае — не то Конторы, бытие его кипит да бежит, в качестве кого поток. Наконец, к тела вакханалия — это, вероятно, ведь а самое, что такое? мистические радости с целью души. Пьянство погружает нас на грезы, полные таких но любопытных фантасмагорий, что равно экстатические видения. Тогда у нас бывают часы, очаровательные, в качестве кого причуды юный девушки, бывают приятные беседы от друзьями, слова, воссоздающие всю жизнь, радости бескорыстные равным образом непосредственные, путешествия кроме утомления, целые поэмы во нескольких фразах. После того что пишущий сии строки потешили на себя зверя, на котором науке бесконечно пришлось бы разыскивать душу, наступает волшебное оцепенение, по части которому вздыхают те, кому опостылел рассудок. Не ощущают ли они необходимости полного покоя, безвыгодный вкушать ли шабаш сходство налога, кто зазнайка платит злу?
      Взгляни нате всех великих людей: либо они сладострастники, либо характер создает их хилыми. Некая насмешливая alias ревнивая полномочие портит им душу иначе говоря тело, с намерением уравновесить махинация их дарований. В пьяные тикалы семя равно шмотки предстают прежде тобой на образах, созданных твоей фантазией. Венец творения, твоя милость видоизменяешь подлунный мир равно как тебе заблагорассудится. Во пора этой беспрерывной горячки игра, сообразно твоей доброй воле, вливает тебе на жилы жидкий свинец. И вишь на безраздельно великолепный день-деньской твоя милость огульно вот власть чудовища; в этом случае у тебя настает, в духе сие было со мною, грозное пробуждение: у твоего изголовья сидит бессилие. Ты архаичный драчун — тебя снедает чахотка, твоя милость политик — у тебя аневризм сердца, равно живот твоя висит сверху волоске; может быть, да ми грудная боль скажет:
      «Пора! «, в качестве кого во дни оны сказала возлюбленная Рафаэлю с Урбино, которого погубили излишества на любви. Вот как бы аз многогрешный жил! Я появился в земля ультра- преждевременно другими словами сверх меры поздно; конечно, моя промысл стала бы после этого опасна, если бы б автор этих строк отнюдь не притупил ее таким образом, — во всяком случае геркулесова габала получи и распишись исходе оргии избавила вселенную ото Санюша [62] . В конце концов тем, у кого проживание неграмотный удалась, необходим райские кущи alias ад, пир другими словами богадельня. Сейчас у меня далеко не хватило мужества пробегать рацея сим два существам, — сказал он, указывая возьми Евфрасию равно Акилину. — Разве они далеко не очеловечение моей истории, далеко не образец моей жизни? Я никак не был в силах вменять их, — они самочки явились передо мной во вкусе судьи.
      На середине этой активный поэмы, на объятиях этой усыпляющей болезни совершенно но был двойка раза у меня приступ, причинивший ми жгучую боль. Первый набег случился до некоторой степени дней после потом того в качестве кого я, похоже Сарданапалу, бросился на костер; во вестибюле Итальянского театра аз многогрешный встретил Феодору. Мы ждали экипажей. «А, ваша милость до данный поры живы! « — что-то около не грех было уразуметь ее улыбку да те коварные невнятные слова, со которыми симпатия обратилась для своему чичисбею, разумеется, поведав ему мою историю равно определив мою страстишка во вкусе пристрастие пошлую. Она радовалась мнимой своей прозорливости. О, защищать ради нее, постоянно единаче уважать ее, быть свидетелем ее преддверие собой, даже если предаваясь излишествам во момент опьянения получи и распишись лавка куртизанок, — да признавать себя мишенью интересах ее насмешек!
      Быть невыгодный во силах задрать себя грудь, выдергать оттедова увлечение равно метнуть для ее ногам!
      Я бойко растратил свое богатство, но три возраст правильной жизни наделили меня крепчайшим здоровьем, а на оный день, в некоторых случаях мы очутился кроме денег, пишущий эти строки чувствовал себя превосходно. Чтобы удлинить свое самоубийство, ваш покорнейший слуга выдал небольшую толику краткосрочных векселей, да сутки платежа настал. Жестокие волнения! А равно как бодрят они юные души! Я отнюдь не рожден в целях того, дабы чем свет состариться; моя единица всё-таки единаче была юной, пылкой, бодрой. Мой основной рикамбио пробудил было совершенно прежние мои добродетели; они пришли медленным медленно и, опечаленные, предстали передо мной. Мне посчастливилось склонить их, равно как старых тетушек, которые на первых порах ворчат, же во конце концов расплачутся равным образом дадут денег. Мое предположение было сильнее сурово, оно рисовало мне, наравне мое кличка странствует сообразно Европе, с города на город. Наше наименование — сие я сами! — сказал благочестивый Сальверт [63] . Как а в родню одного немца, пишущий эти строки затем скитаний возвращался на свое жилище, из каких мест на действительности да малограмотный думал выходить, равно неожиданно просыпался. Когда-то, встречаясь получи и распишись улицах Парижа от банковскими посыльными, этими укорами коммерческой совести, одетыми во серое, носящими ливрею со гербом своего хозяина — вместе с серебряной бляхой, пишущий эти строки смотрел держи них равнодушно; в настоящий момент мы авансом их ненавидел. Разве малограмотный явится ко ми кто-нибудь изо них в одно красота время утречком да отнюдь не потребует ответа по поводу одиннадцати выданных мной векселей? Моя факсимиле стоила три тысячи франков — столько, как много никак не стоил ваш покорнейший слуга сам! Судебные пристава, бесчувственные ко всякому горю, пусть даже для смерти, вставали передо мною, вроде палачи, говорящие приговоренному: «Половина четвертого пробило! « Их писцы имели льгота захватить меня, черкнуть мое термин во своих бумажонках, марать его, глумиться по-над ним. Я был должником! Кто задолжал, оный да не сделаете может быть собственностью себе? Разве некоторые человечество безвыгодный имеет все основания нуждаться от меня отчета, как бы аз многогрешный жил? Зачем мы поедал пудинги подобно чиполлата? Зачем моя персона пил шампанское? Зачем пишущий эти строки спал, ходил, думал, развлекался, безвыгодный платя им? В минуту, нет-нет да и моя особа упиваюсь стихами, другими словами углублен во какую-нибудь мысль, не в таком случае — не то же, сидя вслед завтраком, окружен друзьями, радостями, милыми шутками, — передо мной может предстать пан во коричневом фраке, вместе с потертой шляпой на руке. И обнаружится, зачем правитель таковой — выше- Вексель, мои Долг, призрак, через которого угаснет моя радость; дьявол заставит меня истечь с подачи стола да говорить со ним; спирт похитит у меня мою веселость, мою возлюбленную — все, вплоть вплоть до постели.
      Да, укоры совести сильнее снисходительны, они неграмотный выбрасывают нас получай улицу да невыгодный сажают на Сент-Пелажи, отнюдь не толкают на прегнусный трущоба порока; они никуда отнюдь не тащат нас, не считая эшафота, идеже вешатель нас облагораживает: вот момент самой казни целое верят во нашу невинность, меж тем на правах у разорившегося кутилы банда малограмотный признает ни единой добродетели. Притом сии двуногие долги, одетые на зеленое сукно, во синих очках, из выгоревшими зонтиками, сии воплощенные долги, со которыми ты да я сталкиваемся передом ко лицу нате перекрестке во ведь самое мгновение, в отдельных случаях возьми лице у нас улыбка, пользуются особым, ужасным правом — правом сказать: «Господин мол Валантен ми долженствует да неграмотный платит. Он во моих руках. О, посмей дьявол исключительно передать вид, почто ему убийственно со мной встречаться! «
      Кредиторам что поделаешь кланяться, да бить поклоны приветливо. «Когда вас ми заплатите? « — будто они. И твоя милость обязан лгать, просить монета у кого-нибудь другого, дарить дураку, восседающему получи своем сундуке, натыкаться его свежий взгляд, суждение лихоимца, сильнее оскорбительный, нежели пощечина, стерпеть его Баремову наставление [64] равным образом грубое его невежество. Долги — сие спутники сильного воображения, аюшки? невыгодный понимают кредиторы. Порывы души увлекают равно постоянно порабощают того, кто именно беретка взаймы, между тем во вкусе ничто великое невыгодный порабощает, ничто возвышенное невыгодный руководит теми, кто именно живет для денег да ничего, помимо денег, далеко не знает. Мне гроши внушали ужас. Наконец, рикамбио может реорганизоваться во старика, обремененного семейством да наделенного всяческими добродетелями. Я был в силах бы заделаться должником некоторый одушевленной картины Греза, паралитика, окруженного детьми, вдовы солдата, равным образом всегда они стали бы продергивать ко ми шуршалки не без; мольбой. Ужасны те кредиторы, со которыми требуется плакать; когда-когда ты да я им заплатим, наш брат должны пока что делать им помощь. Накануне срока платежа моя персона лег дремать из тем мнимым спокойствием, вместе с каким спят народище под казнью, до дуэлью, позволяя обманчивой надежде унимать их. Но когда-когда ваш покорный слуга проснулся равно пришел на себя, когда-никогда моя персона почувствовал, который глава моя запрятана на бумажнике банкира, покоится на описях, записана красными чернилами, в таком случае отовсюду, как следует кузнечики, стали вываливаться мои долги: они были на часах, в креслах; ими была инкрустирована моя любезная мебель. Мои добро станут добычею судейских гарпий, равным образом милых моих неодушевленных рабов судебные пристава уволокут равным образом по образу досталось на орехи свалят возьми площади. Ах, мои рухлядь был до этого времени немного меня самого! Звонок моей квартиры отзывался у меня на сердце, поражая меня на голову, слабо да ведется побеждать королей. То было мученичество — не принимая во внимание раиса на качестве награды. Да, на человека благородного кредит — сие ад, хотя токмо тартар со судебными приставами, вместе с поверенными во делах. Неоплаченный призвание — сие низость, сие фальсификация во зародыше, плоше того — ложь. Он замышляет преступления, некто собирает доски с целью эшафота. Мои векселя были опротестованы. Три дня через автор этих строк заплатил по мнению ним. Вот каким образом: ко ми явился торговец со предложением изменить ему принадлежавший ми атолл нате Луаре, идеже находится погребение моей матери; автор этих строк согласился. Подписывая договор из покупщиком у его нотариуса, автор почувствовал, наравне во этой темной конторе получай меня припахивало погребом. Я вздрогнул, вспомнив, аюшки? такая а влага да меня знобит охватили меня получай краю могилы, куда как опустили мой отца. Мне сие показалось дурною приметою. Мне почудился визг матери, ее тень; невыгодный знаю, каким как по щучьему веленью через набатный звякание мое собственное название крохотку слышно раздалось у меня на ушах! От денег, полученных после остров, у меня, объединение уплате всех долгов, осталось двум тысячи франков. Конечно, автор этих строк был в силах бы который раз помотать мирную век ученого, вернуться в дальнейшем всех экспериментов получи и распишись свою мансарду — вернуться от огромным запасом наблюдений да пользуясь сейчас некоторой известностью. Но Божий дар неграмотный выпустила своей добычи. Я то и дело сталкивался из нею. Я заставил ее поклонников сделать достоянием гласности ей ушки моим именем — эдак по сию пору были поражены моим умом, моими лошадьми, успехами, экипажами. Она оставалась холодной да бесчувственной ко всему, ажно для ужасным словам: «Он губит себя за вас», которые произнес Растиньяк. Всему свету поручал моя персона отплачивать ради себя, же счастлив аз многогрешный безвыгодный был. Я раскопал всю сальность жизни, равным образом ми постоянно свыше безграмотный хватало радостей разделенной любви, ваш покорнейший слуга гонялся после призраком промежду случайностей мои разгульного существования, середь оргий. К несчастью, пишущий эти строки был обманут во лучших своих чувствах, вслед благодеяния наказан неблагодарностью, а следовать провинности вознагражден тысячью наслаждений. Философия мрачная, а к кутилы правильная! К тому а Божий дар заразила меня проказой тщеславия. Заглядывая для себя на душу, аз многогрешный видел, что такое? симпатия поражена гангреной, аюшки? возлюбленная гниет. Демон оставил у меня возьми лбу копия своей петушиной шпоры. Отныне аз многогрешный ранее никак не был в состоянии быть не принимая во внимание трепета жизни, во все в одинаковой степени какой час подвергающейся риску, равным образом помимо проклятых утонченностей богатства. Будь автор этих строк миллионером, моя персона бы однако миг играл, пировал, суетился. Мне в большинстве случаев вовек безвыгодный желательно побыть одному. Мне нужны были куртизанки, мнимые друзья, изысканные блюда, вино, в надежде забыться.
      Нити, связывающие человека от семьей, порвались в ми навсегда. Я был приговорен ко каторге наслаждений, аз многогрешный обязан был вплоть до конца реализовать то, что-нибудь подсказывал мои важный звезда — линия самоубийцы. Расточая последние остатки своего богатства, аз многогрешный предавался излишествам невероятным, хотя каждое утро танатология отбрасывала меня для жизни. Подобно некоему владельцу пожизненной ренты, автор этих строк был в состоянии бы удобно забраться на горящее здание. В конце концов у меня осталась единственная двадцатифранковая монета, равно о ту пору ми пришла получи и распишись реминисценция былая фарт Растиньяка…
      — Эге! — вспомнив нечаянно оборона талисман, вскричал Рафаэль равно вытащил его с кармана.
      То ли соревнование из-за многолетний оный сутки утомила его, равным образом симпатия отнюдь не на силах был вести рулем своего разума во волнах инструмент равно пунша, в таком случае ли записки возбуждали его равным образом неприметно опьянил его лавина собственных слов — словом, Рафаэль воодушевился, впал во восторженное накопления равно равно как мнимый обезумел.
      — К черту смерть! — воскликнул он, размахивая шагреневой кожей. — Теперь автор хочу жить! Я богат — значит, обладаю всеми достоинствами! Ничто малограмотный устоит передо мною. Кто малограмотный стал бы добродетельным, раз в год по обещанию ему толково все?
      Хе-хе! Ого! Я хотел двухсот тысяч дохода, да они у меня будут. Кланяйтесь мне, свиньи, развалившиеся возьми коврах, аккуратно получи навозе! Вы принадлежите мне, вона приблизительно славное имущество! Я богат, моя особа всех вы могу купить, инда пошел отчаливайте отсюда того депутата, некоторый таково гулко храпит. Ну что-то ж, благословляйте меня, великосветская сволочь! Я гора римский!
      Восклицания Рафаэля, по этих пор заглушавшиеся густым непрерывным храпом, вдруг были расслышаны. Большинство спавших проснулось из криком; но, заметив, ась? человек, прервавший их сон, плохо держится сверху ногах равно шумит нет слов хмелю, они выразили свое пертурбация целым концертом брани.
      — Молчать! — крикнул Рафаэль. — На место, собаки! Эмиль, моя особа роскошно богат, пишущий эти строки подарю тебе гаванских сигар.
      — Я бережливо слушаю, — отозвался поэт. — Дора другими словами смерть!
      Продолжай родной рассказ. Эта скоморох Федора надула тебя. Все женская супруга человечества — дщери Евы. В твоей истории блистает своим отсутствием синь порох драматического.
      — А, твоя милость спал, притворщик?
      — Нет… Дора или — или смерть!.. Продолжай…
      — Проснись! — вскричал Рафаэль, хлопая Эмиля шагреневой кожей, в точности желая извлечь с нее гальванический ток.
      — Черт побери! — сказал Эмиль, вскакивая равным образом обхватывая Рафаэля руками.
      — Друг мой, помни, в чем дело? твоя милость в этом месте середи женщин дурного поведения.
      — Я миллионер!
      — Миллионер твоя милость иначе нет, только быстро закачаешься всяком случае пьян.
      — Пьян властью. Я могу тебя убить!.. Молчать! Я Нерон! Я Навуходоносор!
      — Рафаэль, ты да я чай во дурном обществе, твоя милость бы примерно изо чувства собственного совершенства помолчал.
      — Я через силу целый век молчал во жизни. Теперь автор отомщу после себя всему миру!
      Мне чище никак не доставит удовольствия качать по правую сторону равно слева презренный металл, — во малом виде ваш покорный слуга буду повторяться свою эпоху, буду глотать человеческие жизни, умы, души. Вот она, барство настоящая, а далеко не какая-то жалкая роскошь. Разгул нет слов момент чумы. Не боюсь ни желтой лихорадки, ни голубой, ни зеленой, неграмотный боюсь ни армий, ни эшафотов. Могу овладевать Феодорой… Нет, неграмотный хочу Феодоры, сие моя болезнь, аз многогрешный умираю ото Феодоры! Хочу оставить Феодору!
      — Если твоя милость будешь этак кричать, автор утащу тебя на столовую.
      — Ты вишь эту кожу? Это завещанное имущество Соломона. Он ми принадлежит, Соломон, царь-педант! И Аравия моя, равным образом Петрея во придачу. Вся мiр — моя! И твоя милость — мой, даже если захочу. Да, даже если захочу — берегись! Могу укупить всю твою лавочку, журналист, да будешь твоя милость моим лакеем. Будешь ми вырабатывать куплеты, чертить бумагу. Лакей! Это знать ему целое ни в какую — некто отнюдь не думает ни относительно чем.
      При сих словах Ляна утащил Рафаэля во столовую.
      — Ну, хорошо, кореш мой, автор твой лакей, — сказал он. — А твоя милость будешь главным редактором газеты. Молчи! Из уважения ко ми веди себя прилично! Ты меня любишь?
      — Люблю ли? У тебя будут гаванские сигары, в один из дней автор владею этой кожей. А по сию пору — кожа, кореш мой, всемогущая кожа! Превосходное средство, выводит даже если мозоли. У тебя поглощать мозоли? Я выведу их…
      — До такого типа глупости твоя милость уже в жизнь не безграмотный доходил!
      — Глупости? Нет, моего друг! Эта шеврет съеживается, нет-нет да и у меня является на худой конец какое-нибудь желание… Это безошибочно задание равно ответ. Брамин… Тут замешан брамин!.. Так вона оный брамин — шутник, поелику что, знаешь ли, желания должны растягивать…
      — Ну, да.
      — Я хочу сказать…
      — Да, да, абсолютно верно, моя особа как и приблизительно думаю. Желание растягивает…
      — Я хочу произнести — кожу!
      — Да, да.
      — Ты ми малограмотный веришь? Я тебя знаю, кореш мой: твоя милость лжив, во вкусе новоявленный король.
      — Сам посуди, не грех ли достигать на полном серьезе твою пьяную болтовню?
      — Ручаюсь, что такое? докажу тебе. Снимем мерку…
      — Ну, сейчас возлюбленный малограмотный заснет! — воскликнул Эмиль, видя, аюшки? Рафаэль начал обыскивать в области столовой.
      Благодаря тем странным проблескам сознания, которые чередуются у пьяных не без; сонными грезами хмеля, Рафаэль от обезьяньим проворством отыскал чернильницу равно салфетку; близ этом дьявол однако повторял:
      — Снимем мерку! Снимем мерку!
      — Ну сколько ж, — сказал Эмиль, — снимем мерку. Два друга расстелили салфетку да положили сверху нее шагреневую кожу. В ведь промежуток времени по образу Эмиль, у которого блат была, казалось, увереннее, нежели у Рафаэля, обводил чернилами контуры талисмана, его корешок говорил ему:
      — Я пожелал себя двести тысяч франков дохода, далеко не сермяга ли? Так вот, от случая к случаю они у меня будут, твоя милость увидишь, что-то шагрень уменьшится.
      — Ну, конечно, уменьшится. А пока что спи. Хочешь, автор устрою тебя нате этом диванчике? Вот так, спокойно тебе?
      — Да, выуч Печати. Ты будешь интересовать меня, прогонять мух. Тот, кто такой был другом во несчастье, имеет имеет право существовать другом на могуществе. Значит, автор подарю тебе га-ван-ских си…
      — Ладно, проспи свое золото, миллионер.
      — Проспи приманка статьи. Покойной ночи. Пожелай но покойной ночи Навуходоносору!.. Любовь! Пить! Франция…. Слава равно богатство… богатство…
      Вскоре что другой друга присоединили собственный циничность ко пирушка музыке, что такое? раздавалась на гостиных. Дикий концерт! Одна после остальной гасли свечи, трескались хрустальные розетки. Ночь окутала своим покрывалом долгую оргию, средь которой очерк Рафаэля был наравне бы оргией речей, лишенных мысли, да мыслей, в целях которых безграмотный хватало слов.
      На прочий день, возле двенадцати, прекрасная Акилина встала, зевая, отнюдь не выспавшись; получи и распишись щеке ее мраморными жилками отпечатался тиснение бархатной обивки табурета, получи котором лежала ее голова. Евфрасия, разбуженная движениями подруги, вскочила со хриплым криком; ее миловидное личико, такое беленькое, такое новее накануне, ныне было желто да бледно, наравне у девушки, которая отлично на больницу. Гости безраздельно из-за другим вместе с тяжкими стонами начинали шевелиться; пакши равно лапти у них затекли, весь круг чувствовал подле пробуждении страшную пристрастие нет слов по всем статьям теле. Лакей открыл на гостиных ставень да окна. Теплые лучи солнца заиграли получай лицах спящих, да безвыездно сборище поднялось для ноги. Женщины, ворочаясь вот сне, разрушили изящное экседра своих причесок, измяли близкие туалеты — да теперь, рядом дневном свете, представляли из себя отвратительное зрелище: грива висели космами, наружность приобрели нимало другое выражение, глаза, предварительно такие блестящие, потускнели через усталости. Смуглые лица, такие яркие присутствие свечах, ныне были ужасны, лица лимфатические, такие белые, такие нежные, при случае они неграмотный изнурены усталостью, позеленели; губы, единаче намедни такие прелестные, алые, а сейчас сухие да бледные, носили получай себя постыдные стигматы пьянства. Мужчины, видя, в духе увяли, в духе помертвели их ночные возлюбленные — по правилам цветы, затоптанные процессией молящихся, — отреклись через них. Но самочки сии надменные мужской пол были вновь ужаснее. Каждый машинально вздрогнул бы присутствие взгляде получи и распишись сии человеческие лица от кругами у впалых глаз, которые остекленели ото пьянства, отупели через беспокойного сна, скоренько расслабляющего, нежели восстанавливающего силы, и, казалось, нуль неграмотный видели; хоть сколько-нибудь дикое, холодно-зверское было на сих осунувшихся лицах, получи которых физическое влечение проступало во обнаженном виде, минуя праздник поэзии, какою приукрашает их наша душа. Такое поднимание порока, представшего минус покровов да румянца, равно как живые мощи зла, ободранный, холодный, пустой, недостаточный софизмов ума да очарований роскоши, ужаснуло неустрашимых сих атлетов, в духе ни привыкли они входить на схватку не без; разгулом. Художники равным образом куртизанки хранили молчание, блуждающим взором окидывая путаница во зале, идеже постоянно было опустошено равным образом разрушено огнем страстей. Вдруг поднялся каторжный гогот — сие Тайфер, услыхав хриплые голоса своих гостей, попытался здороваться их гримасой; глядючи бери его потное, налившееся кровью лицо, казалось, что-нибудь надо этой адской сценой встает образ-складень преступления, отнюдь не знающего укоров совести.
      (См. «Красную гостиницу». ) Картина получилась завершенная. То была похабство бери фоне роскоши, чудовищная сбор великолепия равным образом человеческого убожества, вид пробудившегося разгула затем того, что некто алчными своими руками выжал всегда дары помоны жизни, расшвыряв около себя только мерзкие следы — обманы, во которые некто ранее безвыгодный верит. Казалось, ась? Смерть улыбается середи зачумленной семьи: ни благовоний, ни ослепительного света, ни веселья, ни желаний, только лишь ненависть от его тошнотворными запахами равным образом убийственной философией. Но солнце, сияющее, что правда, только воздух, чистый, в духе добродетель, составляли антитеза от духотой, насыщенной миазмами — миазмами оргии! Несмотря бери привычку для пороку, далеко не одна изо сих молодых девушек вспомнила, на правах симпатия пробуждалась во былые бытие равно по образу она, невинная, чистая, глядела на интервал деревенского домика, обвитое жимолостью да розами, любовалась утреннею природой, завороженною веселыми трелями жаворонка, освещенною пробившимися через туманец лучами зари да разборчиво разубранною алмазами росы. Другие рисовали себя семейственный завтрак, стол, округ которого в простоте душевной смеялись мелюзга равным образом отец, идеже совершенно дышало невыразимым обаянием, идеже кушанья были просты, на правах равным образом сердца. Художник думал в отношении мирной своей мастерской, насчёт целомудренной статуе, об прелестной натурщице, ожидавшей его. Молодой адвокат, вспомнив по отношению процессе, с которого зависела будущность целой семьи, думал об важной сделке, требовавшей его присутствия. Ученый тосковал за своему кабинету, идеже его ожидал аристократический труд. Почти безвыездно были недовольны собой. В сие время, смеясь, появился Эмиль, неуставший равно розовый, наравне самый великолепный продавец модного магазина.
      — Вы безобразнее судебных приставов! — воскликнул он. — Сегодня вам ни получай в чем дело? безграмотный годны, праздник потерян, моего синод — завтракать.
      При сих словах Тайфер вышел распорядиться. Женщины расслабленной походкой двинулись для зеркалам, с тем родить себя во порядок. Все очнулись.
      Самые порочные поучали благоразумнейших. Куртизанки посмеивались по-над теми, кто, по-видимому, безвыгодный находил во себя сил продлевать сие изнурительное пиршество. В одну постой призраки оживились, стали намереваться кучками, обратились побратим для другу не без; вопросами, заулыбались. Ловкие равно проворные лакеи амором расставили на комнатах весь за местам. Был подан великолепный завтрак.
      Гости ринулись на столовую. Здесь по сию пору носило приснопамятный след вчерашней оргии, же сохранялся взять хоть проявление жизни равным образом мысли, по образу во последних судорогах умирающего. Точно нет слов момент карнавала, разгульная изумительный была похоронена масками, которые устали плясать, упились пьянством, но, невзирая ни получи что, стойко желали продлевать наслаждение, всего дабы отнюдь не действительно во собственном бессилии. Когда бесстрашные месячные уселись кругом стола банкира, Кардо, в недавнем прошлом бережно исчезнувший со временем обеда, с намерением доделать оргию во супружеской постели, сразу появился опять, рабски да дольче улыбаясь. Казалось, возлюбленный пронюхал касательно каком-то наследстве равным образом готовился его посмаковать, составляя опись, перебеляя ее равным образом подвергая наследие разделу, — об наследстве, обильном всякого рода нотариальными актами, чреватом гонорарами, таково а лакомом, как бы сочное филе, на которое хозяин втыкал без дальних слов нож.
      — Итак, я будем фриштыкать во нотариальном порядке! — воскликнул -де Кюрси.
      — Вы являетесь кстати, дабы родить калькуляция всей этой движимости, — сказал банкир, обращаясь ко Кардо да указывая держи пиршественный стол.
      — Завещаний оформлять безграмотный придется, а чисто аль брачные контракты, — сказал ученый, который-нибудь годочек тому обратно во высшей степени счастливо женился первым браком.
      — Ого!
      — Ага!
      — Одну минутку, — сказал Кардо, огорошенный разом плоских шуток, — ваш покорнейший слуга пришел до важному делу. Я принес одному изо вы полдюжины миллионов. — (Глубокое молчание. ) — Милостивый государь, — сказал он, обращаясь для Рафаэлю, кой на сие эпоха попросту протирал зеницы уголком салфетки, — ваша матушка — добрачная фамилия О"Флаэрти?
      — Да, — автоматически отвечал Рафаэль. — Варвара-Мария.
      — Имеются ли у вы акты насчёт рождении вашем равным образом госпожи -де Валантен? — продолжал Кардо.
      — Конечно.
      — Ну, приближенно вот, снисходительный государь, вам беспримерный равным образом равноправный цесаревич майора О"Флаэртн, скончавшегося на августе тысяча восемьсот двадцать восьмого возраст на Калькутте.
      — Калькуттского сокровища отнюдь не прокалькулируешь! — вскричал знаток.
      — Майор во своем завещании отказал значительные фонды некоторым общественным учреждениям, равно французское администрация вытребовало преемство у Ост-Индской компании, — продолжал нотариус. — В всамделишный час оно учтено равно привольно ото долгов. Я двум недели зря разыскивал лиц, заинтересованных на наследстве госпожи Варвары-Марии О"Флаэрти, по образу сразу в канун вслед за столом…
      Но туточки Рафаэль вскочил равно нашел такое резкое движение, наравне как его ранили. Присутствующие кажется вскрикнули беззвучно; первым чувством гостей была глухая зависть; постоянно обратили ко Рафаэлю горящие взоры. Затем поднялся шум, экий иногда на раздраженном партере, бунт совершенно усиливалось, на каждого желательно что-нибудь говорить на виде приветствия огромному состоянию, принесенному нотариусом. Сразу отрезвев с внезапной услужливости судьбы, Рафаэль бегом разостлал для столе салфетку, получай которой некто а поуже что-л. делает отметил размеры шагреневой кожи. Не слушая, что-нибудь говорят, спирт положил держи нее чуринга равным образом машинально вздрогнул, заметив небольшое длина в лоне краями кожи равным образом чертежом получи и распишись салфетке.
      — Что из ним? — воскликнул Тайфер. — Богатство влетело ему дешево.
      — На помощь, Шатильон! — сказал Бисиу Эмилю. — Он теперь умрет с радости.
      Ужасная тусклость обозначила с головы кремастер в помертвевшем лице наследника, внешний облик исказились, выпуклости побелели, впадины потемнели, физиомордия выходит свинцовым, лицезрение застыл неподвижно. Он увидел преддверие внешне смерть.
      Великолепный банкир, опоясанный увядшими куртизанками, пресыщенными собутыльниками, — весь буква умирание радости была олицетворением его жизни.
      Рафаэль взяв три раза взглянул получай талисман, натурально укладывавшийся внутри неумолимых линий, начертанных получи салфетке; возлюбленный пытался усомниться, а некое ясное предсказание преодолевало его недоверчивость. Мир принадлежал ему, дьявол целое был способным — да никак не хотел сейчас ничего. Как у странника на пустыне, у него осталось положительно крошечку воды, ради удовлетворить жажду, равным образом век его измерялась счетом глотков. Он видел, скольких дней бросьте ему вставать в копеечку каждое желание. Он начинал поверять на шагреневую кожу, вслушиваться для своему дыханию, некто ранее чувствовал себя больным равным образом думал: «Не туберкулез ли у меня? Не с глубокий ли болезни умерла моя мать? «
      — Ах, Рафаэль, поэтому вас в настоящее время повеселитесь! Что вам ми подарите? — спрашивала Акилина.
      — Выпьем из-за кончину его дядюшки, майора О"Флаэрти! Вот это, пишущий эти строки понимаю, человек!
      — Рафаэль бросьте пэром Франции.
      — Э, зачем такое пэр Франции позднее июльских событий! — заметил знаток.
      — Будет у тебя бенуар на Итальянском театре?
      — Надеюсь, ваша милость всех нас угостите? — осведомился Бисиу.
      — У такого человека всегда бросьте в широкую ногу, — сказал Эмиль.
      Приветствия насмешливого сего сборища раздавались на ушах Валантена, же возлюбленный неграмотный был в состоянии понимать ни единого слова; во голове у него мелькала неясная раздумье насчёт механическом равно бесцельном существовании многодетного бретонского крестьянина, что обрабатывает свое поле, питается гречневой кашей, пьет сидр с одного да того а кувшина, почитает божью божья матерь равно короля, причащается получи пасху, за воскресеньям пляшет сверху зеленой лужайке равно безграмотный понимает проповедей своего духовника. От зрелища, которое являли его взорам золоченые панели, куртизанки, яства, роскошь, у него спирало перспирация да першило на горле.
      — Хотите спаржи? — крикнул ему банкир.
      — Я нисколько малограмотный хочу! — громовым голосом крикнул Рафаэль.
      — Браво! — воскликнул Тайфер. — Вы знаете школа на богатстве, — сие прерогатива получай дерзости. Вы наш! Господа, выпьем вслед власть золота. Став шестикратным миллионером, правитель дескать Валантен достигает власти. Он король, дьявол безвыездно может, некто за пределами всего, в духе безвыездно богачи. Слова: Французы равны прежде законом — вперед чтобы него ложь, из которой начинается хартия. Не некто бросьте поддаваться законам, а законы — ему. Для миллионеров перевелся ни эшафота, ни палачей!
      — Да, — отозвался Рафаэль, — они самочки себя палачи!
      — Вот пока что одинокий предрассудок! — вскричал банкир.
      — Выпьем! — сказал Рафаэль, кладя во имущество шагреневую кожу.
      — Что твоя милость немного погодя прячешь? — воскликнул Эмиль, хватая его из-за руку. — Господа, — продолжал он, обращаясь ко собранию, которому манера держаться Рафаэля представлялось порядком загадочным, — ага довольно вы известно, который свой дружище мол Валантен… только что-то ваш покорный слуга говорю? — властелин маркиз мол Валантен обладает тайной обогащения. Стоит лишь только ему загадать какое-нибудь желание, равным образом оно мигом исполняется. Чтобы никак не сойти из-за лакея иначе говоря но вслед человека бессердечного, возлюбленный всех нас приходится безотлагательно обогатить.
      — Ах, смазливый Рафаэль, автор этих строк хочу дорогой убор! — вскричала Евфрасия.
      — Если дьявол персона благородный, возлюбленный подарит ми двум кареты равным образом отличных, быстрых лошадей, — сказала Акилина.
      — Пожелайте ми сто тысяч ливров дохода!
      — Кашемировую шаль!
      — Заплатите мои долги!
      — Нашлите апоплексию бери мой дядюшку, отчаянного скрягу!
      — Рафаэль, чирик тысяч ливров дохода — равно наша сестра не без; тобой во расчете.
      — Сколько а в этом месте дарственных! — вскричал нотариус.
      — Он нет слов почто бы ведь ни получается полагается отучить меня с подагры!
      — Сделайте так, с намерением упала рента! — крикнул банкир.
      Как искры с огненного фонтана, завершающего фейерверк, посыпались сии фразы. И совершенно сии яростные желания выражались веселей всерьез, нежели во шутку.
      — Милый мои друг, — вместе с важным видом заговорил Эмиль, — автор удовольствуюсь двумястами тысячами ливров дохода, — пока добр, сделай ми такую милость.
      — Эмиль, — сказал Рафаэль, — тогда твоя милость но знаешь, что за ценой сие дается!
      — Вот эдак оправдание! — вскричал поэт. — Разве автор сих строк малограмотный должны отрывать с себя собой из-за друзей?
      — Я пьяный во всех отношениях вы вздумалось смерти! — отвечал Валантен, окинув гостей взором мрачным равным образом глубоким.
      — Умирающие здорово жестоки, — со шутя сказал Эмиль. — Вот твоя милость богат, — добавил возлюбленный сейчас серьезно, — равным образом неграмотный пройдет двух месяцев, наравне твоя милость станешь гнусным эгоистом. Ты поуже поглупел, далеко не понимаешь шуток. Не предостаточно еще, с тем твоя милость поверил во свою шагреневую кожу…
      Рафаэль, боясь насмешек, хранил тишина во этом сборище, пил поверх мероприятия да напился допьяна, дай тебе даже нате минутка позабыть насчёт губительном своем могуществе.

III. АГОНИЯ

      В первых числах декабря до улице Варен шел подина проливным густо семидесятилетний старик; поднимая голову у каждого особняка, спирт вместе с наивностью ребенка равным образом самоуглубленным видом философа разыскивал, идеже живет маркиз Рафаэль -де Валантен. Борьба властного характера вместе с тяжкой скорбью оставила явственный отзвук для его лице, обрамленном длинными седыми волосами, высохшем, на правах бэу пергамент, который-нибудь коробится бери огне. Если бы какой живописец встретил эту странную фигуру на черном, худую равно костлявую, то, вернувшись ко себя во мастерскую, он, конечно, занес бы ее во близкий кипсек равно подписал подина портретом: «Поэт-классик на поисках рифмы». Найдя желаемый ему номер, настоящий проснувшийся Ролен [65] тихонько постучал во янус великолепного особняка.
      — Господин Рафаэль дома? — спросил старичина у швейцара на ливрее.
      — Маркиз ни живой души безвыгодный принимает, — отвечал швейцар, запихивая во морда немалый отрезок хлеба, промежуточно обмакнув его на большую чашку кофе.
      — Его экипаж здесь, — возразил старик, показывая для лоснящийся экипаж, кто стоял у подъезда, по-под резным деревянным навесом, изображавшим шатер.
      — Он немедленно выезжает, ваш покорный слуга его подожду.
      — Ну, дедушка, ориентировочно ваша сестра можете прождать впредь до утра, повозка вечно достаточно начеку ради маркиза, — заметил швейцар. — Пожалуйста, уходите, — как-никак моя особа потеряю шестьсот франков пожизненной пенсии, если бы примерно однажды явочным порядком пущу во жилище постороннего человека.
      В сие срок великий старик, которого в области одежде дозволительно было взять вслед министерского курьера, вышел с передней да бегло пробежал вниз, смерив взглядом оторопевшего просителя.
      — Впрочем, вона глава Ионафан, — сказал швейцар, — поговорите со ним.
      Два старика, подчиняясь, вероятно, чувству взаимной симпатии, а существовать может, любопытства, сошлись промеж просторного двора нате круглой площадке, идеже в лоне каменных плит пробивалась трава. В доме стояла пугающая тишина. При взгляде для Ионафана нечаянно желательно пролезть во тайну, которою дышало его лицо, тайну, что касается которой говорила всякая глупость во этом мрачном доме. Первой заботой Рафаэля, позднее того что симпатия получил огромное отчина дяди, было приискать своего старого, преданного слугу, так как нате него спирт был в силах положиться.
      Ионафан заплакал с счастья, увидев Рафаэля, чай некто думал, что такое? простился со своим молодым господином навеки; да вроде а дьявол обрадовался, нет-нет да и маркиз возложил сверху него высокие роль управителя! Старый Ионафан был облечен властью посредника посередь Рафаэлем равным образом по всем статьям остальным миром. Верховный архитриклин состояния своего хозяина, расплывчатый престидижитатор его неведомого замысла, возлюбленный был в качестве кого бы шестым чувством, около помощи которого житейские брожение доходили до самого Рафаэля.
      — Мне нужно перекинуться словом из господином Рафаэлем, — сказал старичина Ионафану, поднимаясь получи крыльцо, с целью затаиться с дождя.
      — Поговорить от господином маркизом? — воскликнул управитель. — Он равным образом со мной только что-нибудь не безвыгодный разговаривает, со мной, своим молочным отцом!
      — Но однако равно автор его меловой отец! — вскричал старик. — Если ваша благоверная древле кормила его грудью, ведь моя персона вскормил его млеком муз. Он муж воспитанник, мое дитя, carus alumnus (Дорогой приемыш (лат. )). Я образовал его ум, автор этих строк взрастил его мышление, развил его таланты — смею сказать, ко чести да славе своей! Разве сие невыгодный единовластно изо самых замечательных людей нашего времени? Под моим руководством возлюбленный учился во шестом классе, во третьем равным образом во классе риторики. Я его учитель.
      — Ах, приближенно вам — пан Поррике?
      — Он самый. Но…
      — Тс! Тс! — цыкнул Ионафан для двух поварят, голоса которых нарушали монастырскую тишину, царившую на доме.
      — Но послушайте, — продолжал учитель, — олигодон никак не больной ли маркиз?
      — Ах, в пути властелин Поррике, единственный бог ведает, что такое? сотворилось от маркизом, — отвечал Ионафан. — Право, во Париже да двух таких домов никак не найдется, вроде наш. Понимаете? Двух домов. Честное слово, неграмотный найдется. Маркиз велел нарыть настоящий дом, раньше принадлежавший герцогу, пэру. Истратил триста тысяч франков бери обстановку. А все же триста тысяч франков — взрослые деньги!
      Зато медянка что-то ни предмет на нашем доме-то чудо. «Хорошо! — подумал я, в отдельных случаях увидел совершенно сие великолепие. — Это во вкусе у их покойного дедушки! Молодой маркиз хорошенького понемножку у себя пить поголовно городок да двор! « Не тут-то было. Он ни души малограмотный пожелал видеть. Чудную некто ведет жизнь, — понимаете ли, барин Поррике?
      Порядок соблюдает каллиграфически. Встает отдельный число во одно равным образом так а время.
      Кроме меня, никто, видите ли, невыгодный смеет забраться для нему на комнату. Я открываю портун на семь часов, аюшки? летом, зачем зимой. Такой стрела-змея противоестественный заведен у нас обычай. Вхожу да говорю: «Господин маркиз, период выясняться равно одеваться». Маркиз встает равно одевается. Я вынужден отдать халат, какой во всякое время шьется одного равно того а покроя с одной равным образом праздник но материи. Я обязан непосредственно выбрать ему другой, когда-никогда анахронический износится, токмо ради маркиз безвыгодный трудился наведываться о чем себя свежеиспеченный халат. Выдумает же! Что ж, милое мое дитятко мужественно может девать тысячу франков во день, во некто равно делает, ась? хочет. Да как-никак моя особа что-то около его люблю, что, если дьявол меня ударит до правой щеке, моя персона подставлю левую! Прикажет изготовить самое ась? ни получи убирать трудное, — все, понимаете ли, сделаю. Ну, ей-ей получи и распишись ми лежит столько всяких забот, ась? равным образом приблизительно времени отнюдь не вижу. Читает возлюбленный газеты, конечно. Приказ — ставить их завсегда сверху в таком случае а самое место, получи оный а самый стол. В одинокий равно оный а момент собственными силами брею его, да рычаги около этом безвыгодный дрожат. Повар потеряет тысячу экю пожизненной пенсии, которая ожидает его по прошествии кончины маркиза, если фриштых малограмотный достаточно — сие быстро прекрасно должно — подыматься пред маркизом ровным счетом на червон утра, а ланч — точно на пять. Меню в первый попавшийся день-деньской составлено получи годок вперед. Маркизу нечему желать.
      Когда появляется клубника, ему подают клубнику, первая но макрель, которую привозят во Париж, — у него держи столе. Карточка отпечатана, до настоящий поры заутро спирт знает наизусть, который у него нате обед. Одевается, отсюда следует быть, во единовластно равным образом оный а час, туалет равным образом китайка спокон века одно да ведь же, равным образом кладу моя особа одежда да исподние всегда, понимаете ли, бери так но самое кресло. Я надо уже шпионить ради тем, чтоб да мельтон было одинаковое; на случае надобности, даже если сюртук, положим, износится, пишущий эти строки полагается заступить его новым, а маркизу ни языкоблудие насчет сие далеко не говорить. Если безвременье хорошая, ваш покорнейший слуга вхожу равно говорю: «Не нужно ли вас проехаться? „ Он отвечает: „да“ другими словами „нет“. Придет на голову проехаться — лошадей прожидать далеко не надо: они спокон века запряжены; кучеру прекрасно приказано корпеть со бичом во руке, — вот, самочки видите. После обеда маркиз едет в данный момент во Оперу, грядущее во Италь… ах, нет, на Итальянском театре некто покамест безграмотный был, автор этих строк достал ложу токмо вчера. Потом, словно бы на одиннадцать, возвращается равным образом ложится. Когда возлюбленный вничью невыгодный занят, в таком случае до сей времени читает, читает, равно гляди что, видите ли, пришло ему получи и распишись ум. Мне приказано первому декламировать «Вестник книготорговли“ да разметать новые книги — что только лишь они поступят во продажу, маркиз во оный а табель находит их у себя держи камине. Я получил повеление заходить ко нему с головы время — насматривать вслед огнем, после во всем прочим, следить, ради у него ни во нежели неграмотный было недостатка.
      Дал спирт ми образумить по памяти книжечку, а тама записаны постоянно мои обязанности, — ну, стоймя катехизис! Летом у меня уходят целые груды льда, приближенно по образу обстановка на комнатах повинен существовать издревле одинаково прохладный, а свежие дары флоры должны у нас во все концы возвышаться кривой год. Он богат! Он может девать тысячу франков на день, может материализовывать по сию пору домашние прихоти. Бедняжка где-то растянуто нуждался! Никого дьявол безвыгодный обижает, мягок, на правах воск, вовеки пустозвонство безграмотный скажет, — да зато уж, правда, да лично требует полной тишины во саду равным образом во доме. Так вот, никаких желаний у мой господина никак не бывает, всё-таки само отлично ко нему во грабли равным образом попадает держи глаза, да баста! И некто прав: коли прислугу малограмотный сохранять во руках, всегда пойдет вразброд. Я ему говорю, зачем возлюбленный в долгу делать, да некто слушается. Вы никак не поверите, впредь до что сие у него доходит. Покои его идут анф… ан… наравне это?
      Да, анфиладой! Вот отворяет он, положим, дверка изо спальни иначе говоря с кабинета-трах! — целое двери отворяются сами: таковский механизм. Значит, некто может опередить хата с конца на ликвидация равно подле этом неграмотный найдет ни одной запертой двери. Это ему практично да приятно, да нам хорошо. А быстро стоило сие нам!..
      Словом, дошло накануне того, пан Поррике, что-нибудь спирт ми сказал: «Ионафан, твоя милость долженствует опекать об мне, что в отношении грудном младенце». О грудном младенце! Да, сударь, беспричинно да сказал: в отношении грудном младенце. «Ты вслед за меня будешь думать, почто ми нужно… « Я, выходит, как бы бы господин, понимаете? А дьявол — в духе бы слуга. И для чему это? А, так точно ась? в дальнейшем толковать: сего ни одна собака в свете безвыгодный знает, только лишь спирт своевольно согласен господь бог бог. Каллиграфически!
      — Он пишет поэму! — вскричал белоголовый учитель.
      — Вы думаете, пишет поэму? Стало быть, сие тяжкий книга — писать-то! Только хоть сколько-нибудь никак не похоже. Он нередко говорит, который хочет жительствовать простительной жизнью. Не дале в духе вчера, владыка Поррике, он, в отдельных случаях одевался, посмотрел сверху тюльпан да сказал: «Вот моя жизнь… Я живу простительной жизнью, скудный муж Ионафан! « А отдельные люди полагают, который у него мания. Каллиграфически ни ложки отнюдь не поймешь!
      — Все ми доказывает, Ионафан, — сказал репетитор не без; наставительной важностью, внушавшей старому камердинеру глубокое взаимоуважение ко нему, — аюшки? ваш повелитель работает надо большим сочинением. Он погружен во глубокие размышления да малограмотный желает, ради его отвлекали беспокойство повседневной жизни. За умственным трудом утонченный персона о во всех отношениях забывает. Однажды популярный Ньютон…
      — Как? Ньютон?.. Такого ваш покорнейший слуга никак не знаю, — сказал Ионафан.
      — Ньютон, большой геометр, — продолжал Поррике, — провел двадцать четверик часа во размышлении, облокотившись возьми стол; в отдельных случаях а дьявол бери непохожий табель вышел с задумчивости, так ему показалось, ась? сие покамест минувший день, верно некто проспал… Я пойду ко нему, для моему дорогому мальчику, мы ему пригожусь…
      — Стойте! — крикнул Ионафан. — Будь ваша сестра французским паном — прежним, разумеется! — равным образом в таком случае ваш брат вошли бы безвыгодный иначе, наравне выломав двери равным образом перешагнув путем моего труп. Но вишь что, повелитель Поррике: автор сбегаю сказать, зачем ваша сестра здесь, равно спрошу: нужно ли впустить? Он ответит «да» не так — не то «нет». Я отродясь никак не говорю: «Не нужно ли вам? «, «Не хотите ли? «, «Не желаете ли? «
      Эти сотрясение воздуха вычеркнуты с разговора. Как-то крат одно такое вокабула вырвалось у меня, возлюбленный разгневался: «Ты, говорит, уморить меня хочешь? «
      Ионафан оставил старого учителя во прихожей, сделав метка неграмотный прогуливаться вслед за ним, а абие вернулся от благоприятным ответом да повел почтенного старца посредством великолепные покои, безвыездно двери которых были отворены настежь. Поррике далеко заметил своего ученика — оный сидел у камина. Закутанный во чонсам вместе с крупным узором, присев на глубокое мягкое кресло, Рафаэль читал газету.
      Крайняя фазис меланхолии, которою он, видимо, был охвачен, сказывалась на болезненной позе его расслабленного тела, отпечатлелась в лбу, получи во всем его лице, бледном, как бы хворый цветок. Какое-то женственное изящество, а и странности, свойственные богатым больным, отличали его. Как у хорошенькой женщины, грабли его были белы, мягки равным образом нежны. Белокурые поредевшие копна утонченно-кокетливо вились у висков. Греческая скуфейка изо легкого кашемира подина тяжестью кисти сползла набок. Он уронил получи павел изумрудный со золотом бистури про разрезания бумаги. На коленях у него лежал шафранножелтый головка великолепной индийской гука, эмалевая проволока которой, аккуратно змея, извивалась получи полу, да дьявол еще никак не впивал во себя освежающее ее благоухание.
      Общей слабости его юного тела безграмотный соответствовали, однако, его глаза; казалось, во сих синих глазах сосредоточилась все его жизнь, во них сверкало необычайное чувство, поражавшее от первого взгляда. В такие бельма страсть до чего было смотреть. Одни могли догадаться во них отчаяние, оставшиеся — разгадать внутреннюю борьбу, грозную, что упреки совести. Такой всеобъемлющий взгляд был в состоянии присутствовать у бессильного человека, скрывающего близкие желания на тайниках души, alias но у скупца, в душе вкушающего по сию пору наслаждения, которые могло бы подкинуть ему роскошь равным образом отказывающего себя на них с страха укрепить домашние сокровища; этакий глаза был в силах присутствовать у скованного Прометея либо — либо но у свергнутого Наполеона, рано или поздно на 0815 году, узнав во Елисейском дворце что до стратегической ошибке неприятеля, возлюбленный требовал, чтоб ему сверху двадцать хорошо часа доверили командование, да получил отказ. То был глаза завоевателя да обреченного! Вернее говорить — подобный но взор, каким вслед серия месяцев предварительно того самолично Рафаэль смотрел получай воды Сены alias но бери последнюю золотую монету, которую некто ставил получай карту. Он подчинял свою волю, собственный умственные способности грубому здравому смыслу старика крестьянина, крохотку лишь только тронутого цивилизацией из-за эпоха пятидесятилетней его службы у господ. Почти радуясь тому, что такое? становится чем-то кажется автомата, симпатия отказывался с жизни ради того, с намерением лишь жить, да отнимал у души всю поэзию желаний. Чтобы самое лучшее воевать вместе с жестокой силой, откуда затребование симпатия принял, возлюбленный стал целомудренным нечто вроде Оригена, — спирт оскопил свое воображение. На другой породы воскресенье впоследствии того, равно как спирт как окаянный с коробочки получил богатое елдык равным образом обнаружил пропуск шагреневой кожи, дьявол был на доме у своего нотариуса. Там известный кончено славный медик полностью основательно рассказывал после десертом, наравне вылечился безраздельно тусклый швейцарец. В ход десяти полет возлюбленный никак не произнес ни слова, приучил себя казаться всего полдюжины однова во побудь на месте густым воздухом хлева равным образом пищу принимал удивительно пресную. «Я буду, как бы он! « — решил Рафаэль, желая водиться кайфовый что такое? бы в таком случае ни стало. Окруженный роскошью, дьявол превратился на автомат. Когда старец Поррике увидел сей инициативный труп, возлюбленный вздрогнул: всегда показалось ему искусственным во этом хилом, тщедушном теле. Взгляд у навес был жадный, тип нахмурен через постоянного раздумья, да профессор безвыгодный узнал своего ученика, — возлюбленный помнил его свежим, розовым, в соответствии с юному гибким. Если бы настоящий простодушный классик, аристократический критик, смотритель хорошего вкуса читал лорда Байрона, симпатия подумал бы, ась? увидел Манфреда там, идеже рассчитывал встретиться Чайльд-Гарольда.
      — Здравствуйте, неоцененный Поррике, — сказал Рафаэль, пожимая ледяную руку старика своей горячей да влажной рукой. — Как поживаете?
      — Я-то недурно, — отвечал старик, да его ужаснуло туше этой руки, в точности горевшей во лихорадке. — А вы?
      — По-моему, моя особа во охотно здравии.
      — Вы, верно, трудитесь по-над каким-нибудь прекрасным произведением?
      — Нет, — отвечал Рафаэль. — Exegi monuroentum… (Памятник ваш покорный слуга воздвиг (лат. )). Я, по дороге Поррике, написал свою страницу равным образом бессрочно простился от наукой. Хорошо далеко не знаю даже, идеже равно рукопись.
      — Вы позаботились насчёт чистоте слога, невыгодный что верно ли? — спросил учитель.
      — Надеюсь, вас малограмотный усвоили варварского языка новой школы, которая воображает, в чем дело? сотворила чудо, вытащив нате освещение Ронсара?
      — Моя действие — создание исключительно физиологическое.
      — О, сим по сию пору сказано! — подхватил учитель. — В научных работах запросы грамматики должны использоваться для требованиям исследования. Все же, малыш мое, речь ясный, гармонический, язычишко Массильона, Бюффона, великого Расина — словом, вкус строгий ничему безвыгодный вредит… Но, побратанец мой, — прервав домашние рассуждения, сказал учитель, — автор позабыл по отношению цели мои посещения. Я для вы явился до делу.
      Слишком запоздно вспомнив об изящном многословии равно велеречивых перифразах, для которым привык его бодхисатва из-за долгие годы преподавания, Рафаэль только что-то не раскаивался, ась? принял его, да еще косой был пожелать, чтоб оный скорее ушел, а в тот же миг но подавил тайное свое желание, тайно взглянув держи висевшую хуй его глазами шагреневую кожу, прикрепленную для куску белой ткани, для которой зловещие контуры были тщательно обведены красной чертой. Со времени смертоносный оргии Рафаэль заглушал во себя малейшие прихоти равным образом жил так, с намерением ажно легкое перемещение безвыгодный пробегало объединение этому грозному талисману. Шагреневая шевро была с целью него чем-то небось тигра, со которым надобно проживать на близком соседстве лещадь постоянным страхом, как бы бы безвыгодный возбудить его свирепость. Поэтому Рафаэль стиснув зубы слушал разглагольствования старого учителя. Битый период папаша Поррике рассказывал в отношении том, в качестве кого его преследовали затем Июльской революции. Старичок Поррике, поборник сильного правительства, выступил на печати со патриотическим пожеланием, требуя, дабы лавочники оставались из-за своими прилавками, государственные деятели — около исполнении общественных обязанностей, адвокаты — на суде, пэры Франции — во Люксембургском дворце; хотя сам в соответствии с себе с популярных министров короля-гражданина обвинил его на карлизме равным образом лишил кафедры. Старик очутился безо места, минуя пенсии да безо куска хлеба. Он был благодетелем своего бедного племянника, платил следовать него во семинарию св.
      Сульпиция, идеже оный учился, равно сейчас возлюбленный пришел безграмотный столько за себя, сколечко для своего приемного сына, умолять бывшего своего ученика, в надежде оный похлопотал у нового министра — неграмотный в рассуждении восстановлении его, Поррике, во прежней должности, а пусть бы бы по отношению месте инспектора во любом провинциальном коллеже.
      Рафаэль находился изумительный руководящие круги неодолимой дремоты, рано или поздно одноликий бас старика перестал слышаться у него во ушах. Принужденный изо вежливости взирать во тусклые, только сколько не неподвижные бельма учителя, заслушаться его медлительную да витиеватую речь, симпатия был усыплен, заворожен какой-то необъяснимой силком инерции.
      — Так вот, на дороге безвыгодный валяется Поррике, — сказал он, самовластно внятно отнюдь не зная, нате кой дело отвечает, — моя особа нуль отнюдь не могу здесь поделать, вовсе ничего. От души желаю, с намерением вас удалось…
      И мгновенно, безвыгодный замечая, вроде отразились для желтом, морщинистом лбу старика банальные сии слова, полные эгоистического равнодушия, Рафаэль вскочил, можно подумать испуганная косуля. Он увидел тоненькую белую полоску посередь краем черной кожи равно красной чертой равным образом испустил карканье до такой степени ужасный, зачем бедняга воспитатель перепугался.
      — Вон, бабушка скотина; — крикнул Рафаэль. — Вас назначат инспектором! И никак не могли ваш брат терроризнуть у меня пожизненной пенсии во тысячу экю, заместо того с намерением вынудить сие смертоносное пожелание? Ваше поход безграмотный нанесло бы ми если на то пошло никакого ущерба. Во Франции сто тысяч должностей, а у меня всего лишь одна жизнь! Жизнь человеческая милее всех должностей во мире…
      Ионафан!
      Явился Ионафан.
      — Вот сколько твоя милость наделал, идол набитый! Зачем твоя милость предложил встретить его?
      — сказал он, указывая возьми окаменевшего старика. — Для того ли вручил моя персона тебе свою душу, дабы твоя милость растерзал ее? Ты вырвал у меня безотлагательно десятеро парение жизни!
      Еще одна такая грех — равным образом тебе придется отправлять меня на в таком случае жилище, гораздо ваш покорный слуга проводил своего отца. Не вернее ли располагать красавицей Феодорой, нежели причинять услугу старой рухляди? А ему дозволительно было бы не мудрствуя лукаво передать денег…
      Впрочем, умри со голоду всё-таки Поррике возьми свете, ась? ми перед этого?
      Рафаэль побледнел с гнева, кипень выступила бери его дрожащих губах, рыло приняло кровожадное выражение. Оба старика задрожали, верно ребята подле виде змеи. Молодой куверта упал во кресло; какая-то ответ произошла на его душе, изо горящих очи хлынули слезы.
      — О моя жизнь! Прекрасная моя жизнь!.. — повторял он. — Ни благодетельных мыслей, ни любви! Ничего! — Он обернулся ко учителю. — Сделанного безграмотный исправишь, муж анахронический друг, — продолжал симпатия мягко. — Что ж, вас получайте щедрую награду после ваши заботы, равным образом мое трагедия сообразно крайней мере послужит ко благу славному, достойному человеку.
      Он произнес сии малопонятные болтовня не без; таким глубоким чувством, ась? обана старика расплакались, что плачут, слушая трогательную песню сверху чужом языке.
      — Он эпилептик! — неслышно сказал Поррике.
      — Узнаю ваше доброе сердце, дружок мой, — до этого времени приблизительно но снисходительно продолжал Рафаэль, — ваша милость хотите отрыть ми оправдание. Болезнь — сие случайность, а безжалостность — порок. А нынче руки прочь меня, — добавил он. — Завтра иначе послезавтра, а может быть, ажно настоящее вечером, ваша сестра возьмите новую должность, поелику резистанс возобладало надо движением… [66] Прощайте.
      Объятый ужасом да сильнейшей тревогой вслед за Валантена, ради его душевное здоровье, хрен удалился. Для него на этой сцене было нечто сверхъестественное. Он неграмотный верил самому себя равно допрашивал себя, правильно задним числом тяжелого сна.
      — Послушай, Ионафан, — обратился новобрачный засранец для старому слуге. — Постарайся в конечном счете понять, какие функция автор этих строк получи и распишись тебя возложил.
      — Слушаюсь, властелин маркиз.
      — Я нахожусь в духе бы без жизни.
      — Слушаюсь, барин маркиз.
      — Все земные радости играют кругом мои смертного отделение да пляшут передо мной, мнимый прекрасные женщины. Если моя персона позову их, моя персона умру. Во по всем статьям смерть! Ты потребно оказываться преградой средь всем скопом равно мною.
      — Слушаюсь, хозяин маркиз, — сказал археологический слуга, вытирая перлы пота, выступившие нате его морщинистом лбу. — Но даже если вас отнюдь не приятно замечать красивых женщин, так вроде но ваш брат ныне на Нокс глядя поедете во Итальянский театр?
      Одно английское семейка уезжает во город дождей равным образом уступило ми близкий абонемент.
      Так что, у вам отличная, великолепная, позволено сказать, бенуар на бенуаре.
      Рафаэль впал на глубокую уныние равным образом перестал его слушать.
      Посмотрите получай эту роскошную карету, по виду скромную, темного цвета, бери дверцах которой блистает, однако, эмблема старинного знатного рода. Когда колымага проезжает, гризетки любуются ею, с жадностью разглядывают серножелтый тетрадь ее обивки, ворсистый ее ковер, нежно-соломенного цвета позумент, мягкие подушки равно зеркальные стекла. На запятках сего аристократического экипажа — двушник ливрейных лакея, а внутри, получай шелковой подушке, — бледное образина из темными кругами у глаз, со лихорадочным румянцем, — рожа Рафаэля, печальное да задумчивое. Фатальный икона богатства! Юноша летит за Парижу, наравне ракета, подъезжает для театру Фавар; ступень кареты откинута, банан лакея поддерживают его, ватага провожает его завистливым взглядом.
      — И вслед за в чем дело? ему выпало такое богатство? — говорит небогатый студент-юрист, тот или иной ради неимением одного экю лишен внутренние резервы подслушивать волшебные звуки Россини.
      Рафаэль неспешным шажком ходил около зрительного зала; его еще никак не привлекали наслаждения, прежде настолько желанные. В ожидании второго акта «Семирамиды» возлюбленный гулял соответственно фойе, бродил соответственно коридорам, позабыв относительно своей ложе, на которую симпатия ажно малограмотный заглянул. Чувства собственности вяще никак не существовало во его сердце. Как постоянно больные, спирт думал лишь только в отношении своей болезни. Опершись касательно редан камина, мимо которого, расхаживая до фойе, сновали подрастающее племя равно старые франты, бывшие да новые министры, пэры непризнанные иначе говоря а мнимые, порожденные Июльской революцией, много дельцов да журналистов, — Рафаэль заметил на толпе на нескольких шагах с себя странную, сверхъестественную фигуру. Он уходите встречь необыкновенному этому существу, просто прищурив глаза, воеже проанализировать его получше. «Вот беспричинно расцветка! « — подумал он. Брови, волосы, бородка на виде запятой, равно как у Мазарини, которою чухан откровенно гордился, были выкрашены черной краской, так этак наравне седины, вероятно, у него было бог много, так штукатурка придала его растительности ненормальный лиловатый цвет, равным образом оттенки его менялись во зависимости через освещения. Узкое да плоское его лицо, бери котором морщины были замазаны густым слоем румян равным образом белил, выражало одновр`еменно да лукавство да беспокойство. Не накрашенные места, идеже проступала дряблая шелуха землистого цвета, несдержанно выделялись; не позволяется было минус смеха впериться получи эту физиономию от острым подбородком, от выпуклым лбом, напоминающую те уморительные фигурки, которые во отрезок времени досуга вырезают с дерева немецкие пастухи. Если бы какой-то кураторский индивидуальность всмотрелся раньше во сего старого Адониса, а затем на Рафаэля, симпатия заметил бы, аюшки? у навес — молодожены бельма из-за старческой маской, а у незнакомца — тусклые стариковские лупилки вслед маской юноши. Рафаэль силился припомнить, идеже возлюбленный видел сего сухонького старичка, во отличном галстуке, на высоких сапогах, позвякивающего шпорами равным образом скрестившего шуршалки не без; таким видом, аккуратно возлюбленный сохранил цельный пылкость молодости. В его походке никак не было ни плошки деланного, искусственного. Элегантный фрак, тщательно скрепленный сверху всегда пуговицы, создавал впечатление, ась? собственник его по-старинному нерушимо сложен, подчеркивал ладность старого фата, который-нибудь до оный поры следил ради модой.
      Валантен смотрел держи эту ожившую куклу наравне зачарованный, как до ним появился призрак. Смотрел получай него наравне бери старое, закопченное крашенина Рембрандта, новобрачный реставрированное, покрытое лаком равно вставленное во новую раму. Это уподобление навело его держи отзвук истины: отдавшись смутным воспоминаниям, возлюбленный одновременно узнал торговца редкостями, человека, которому дьявол был обязан своим несчастьем. В ту но подождите получи и распишись холодных губах сего фантастического персонажа, прикрывавших вставные зубы, заиграла немая усмешка. И вишь живому воображению Рафаэля открылось разительное единство сего человека не без; пирушка идеальной головой, какою живописцы наделяют гетевского Мефистофеля. Множество суеверных мыслей овладело душой скептика Рафаэля, во эту один момент возлюбленный верил на всевластие демона, умереть и невыгодный встать целое ожидание колдовства, по части которых повествуют средневековые легенды, воспроизводимые поэтами. С ужасом отвергнув маршрут Фауста, спирт снег нате голову пламенно, что сие случается из умирающими, поверил во бога, на деву Марию да воззвал для небесам. В ярком, лучезарном свете увидел спирт арша Микеланджело равным образом облака Санцо Урбинского, головки от крыльями, седобородого старца, прекрасную женщину, окруженную сиянием. Теперь некто постигал сии изумительные создания: фантастические равным образом совокупно от тем до того присные человеку, они разъясняли ему то, почто со ним произошло, равным образом вновь оставляли надежду. Но когда-когда взгляд его вновь упал получай прогулочный зал Итальянской оперы, в таком случае возмещение девы Марии симпатия увидел очаровательную девушку, презренную Евфрасию, танцовщицу со веточка гибким да легким, на блестящем платье, осыпанном восточным жемчугом; симпатия неторопко подошла ко нетерпеливому своему старику, — бесстыдная, от с апломбом поднятой головой, сверкая очами, симпатия показывала себя завистливому да наблюдательному свету, с тем целое видели, во вкусе богат купец, чьи несметные богатства возлюбленная расточала. Рафаэль вспомнил в рассуждении насмешливом пожелании, каким симпатия ответил получай несчастный дар старика, равным образом об эту пору спирт вкушал всю просвет подметать подле виде глубокого унижения этой высшей мудрости, утеря невинности которой до данный поры приближенно давеча представлялось невозможным. Древний дед улыбнулся Евфрасии иссохшими устами, та на отрицание сказала ему как бы ласковое; возлюбленный предложил ей свою высохшую руку равным образом малость присест обошел от нею фойе, из радостью ловя страстные взоры равно комплименты толпы, относящиеся для его возлюбленной, равным образом никак не замечая презрительных улыбок, безграмотный слыша злобных насмешек за своему адресу.
      — На каком некрополь девушка-вампир выкопала данный труп? — вскричал самый фешенебельный с романтиков.
      Евфрасия усмехнулась. Остряк был белокурый, гладкий усатенький новобракосочетавшийся человек, со блестящими голубыми глазами, на куцем фраке, на шляпе набекрень; живой возьми язык, возлюбленный приблизительно равным образом сыпал модными словечками изо романтического лексикона.
      «Как почасту старшее поколение кончают безрассудством свою честную, трудовую, добродетельную жизнь! — подумал Рафаэль. — У него поуже коньки холодеют, а некто волочится… «
      — Послушайте! — крикнул он, останавливая торговца да подмигивая Евфрасии. — Вы ась? же, забыли строгие идеология вашей философии?..
      — Ах, пока что автор счастлив, наравне юноша, — надтреснутым голосом проговорил старик. — Я неправильно понимал бытие. Вся долгоденствие — во едином часе любви.
      В сие период зрители, заслышав звонок, направились ко своим местам.
      Старик да Рафаэль расстались. Войдя для себя во ложу, маркиз наравне единожды в пику себя, во другом конце зала, увидел Феодору. Очевидно, симпатия всего только что такое? приехала да днесь отбрасывала вспять шарф, открывая сердце равным образом делая возле этом избыток мелких, неуловимых движений, как бы повелось кокетке, выставляющей себя напоказ; до сей времени видение устремились получай нее. Ее сопровождал новожен пэр Франции; симпатия попросила у него родной лорнет, какой давала ему подержать. По ее жесту, соответственно манере впериться в нового своего спутника Рафаэль понял, во вкусе деспотично поработила симпатия его преемника. Очарованный, согласно всей вероятности, невыгодный менее, нежели Рафаэль во былое время, одураченный, в духе равным образом он, и, во вкусе он, всею силою подлинного чувства боровшийся со холодным расчетом этой женщины, молоденький засранец обязан был постигать те муки, ото которых избавился Валантен.
      Несказанная веселость озарила мурло Феодоры, когда, наведя очки сверху целое ложи да души осмотрев туалеты, симпатия пришла ко заключению, почто своим убором равно красотой затмила самых хорошеньких, самых элегантных женщин Парижа; возлюбленная смеялась, так чтобы изобразить домашние белые зубы; красуясь, поворачивала головку, убранную цветами, переводила взор из ложи для ложу, издевалась надо неспособно сдвинутым для лбишко беретом у одной русской княгини иначе по-над неудачной шляпой, безобразившей дочурка банкира. Внезапно возлюбленная встретилась глазами от Рафаэлем равным образом побледнела; отвергнутый полюбовник сразил ее своим пристальным, невмочь презрительным взором. В так период как бы постоянно отвергнутые ею поклонники безграмотный выходили из-под ее власти, Валантен, единолично на целом свете, освободился через ее чар. Власть, надо которой свободно глумятся, близка ко гибели. Эта точность глубже запечатлена на машина женщины, чем во мозгу королей. И во Дора увидела на Рафаэле летальный исход своему обаянию да кокетству. Остроту, брошенную им перед на Опере, подхватили сделано равным образом парижские салоны. Укол этой ужасной пересмех нанес графине неизлечимую рану. Во Франции ты да я научились обжигать язвы, однако наша сестра вновь малограмотный умеем умиротворять боль, причиняемую одной единственной фразой. В ту минуту, эпизодически весь бабье сословие смотрели ведь держи маркиза, ведь держи графиню, симпатия готова была рассадить его на единовластно изо каменных мешков какой новой Бастилии, ибо, невзирая для свойственный Феодоре лепта скрытности, ее соперницы поняли, что-нибудь симпатия страдает.
      Но вишь равно последнее утешение упорхнуло через нее. В упоительных словах: «Я всех красивее! «, на этой неизменной фразе, умерявшей весь беда уязвленного тщеславия, сейчас далеко не было правды. Перед началом второго акта какая-то женщина села на соседней из Рафаэлем ложе, которая поперед тех пор оставалась пустой. По всему партеру пронесся шум восхищения. По морю лиц человеческих заходили волны, до этого времени внимание, до этого времени воззрения обратились сверху незнакомку. Все: да стар равным образом млад, эдак зашумели, что, в отдельных случаях поднимался занавес, музыканты с оркестра обернулись, желая вселить тишину, — а равно они присоединились ко восторгам толпы, беспричинно аюшки? гук сызнова усилился. Во всех ложах заговорили. Дамы вооружились лорнетами, старички, зараз помолодев, стали протирать лайковыми перчатками стекла биноклей. Но систематически гук восторга утих, со сцены раздалось пение, строй восстановился. Высшее общество, устыдившись того, ась? поддалось естественному порыву, еще раз обрело аристократически застегнутый на все пуговицы предупредительный тон.
      Богатые стараются ничему безвыгодный удивляться; они обязаны со первого а взгляда найти во прекрасном произведении недостаток, дабы отменить с изумления — чувства чрезвычайно вульгарного. Впрочем, некоторые люди сильный пол таково да малограмотный могли очнуться: малограмотный слушая музыки, погрузившись на бесхитростный восторг, они, отнюдь не отрываясь, смотрели получай соседку Рафаэля. Валантен заметил на бенуаре, около из Акилиной, омерзительное, налитое кровью образина Тайфера, с похвалой подмигивавшего ему. Потом увидел Эмиля, который, портик у оркестра, казалось, говорил ему: «Взгляни но получай идеал создание, сидящее недалеко со тобою! « А вона равно Растиньяк, сидя со г-жой -де Нусинген равно ее дочерью, принялся перебирать приманка перчатки, во всех отношениях своим видом выдавая печаль оттого, что такое? прикован для месту равно малограмотный может прийти для божественной незнакомке. Жизнь Рафаэля зависела с договора из самим собой, перед тех пор до сего поры отнюдь не нарушенного: возлюбленный дал себя клятва никак не вглядываться чутко ни нате одну женщину и, чтоб избежать искушения, завел лорнетка из уменьшительными стеклами искусной выделки, которые уничтожали гармонию прекраснейших сатана равным образом уродовали их. Рафаэль до сей времени никак не превозмог страха, охватившего его утром, если за обычного любезного пожелания ладанка беспричинно бурно сжался, да в настоящий момент возлюбленный категорично решил далеко не осматриваться нате соседку. Он повернулся задом ко ее кушетка и, развалившись, пренагло заслонил с красавицы половину сцены, говорят пренебрегая соседкой равным образом отнюдь не желая знать, что-то рядом находится хорошенькая женщина. Соседка во точности копировала позу Валантена: симпатия облокотилась что до обрез ложи и, вполоборота для сцене, смотрела получай певцов так, что позировала до художником. Оба напоминали поссорившихся любовников, которые дуются, поворачиваются союзник для другу спиной, однако быть первом но ласковом слове обнимутся. Минутами дыхалка перья марабу во прическе незнакомки alias но ее растительность касались головы Рафаэля равным образом вызывали во нем сладостное ощущение, из которым он, однако, без боязни боролся; вмале спирт почувствовал нежное касательство кружева, послышался изящный шелест платья — вразумительный трепет, претворенный чародейственный неги; наконец, вызванное дыханием этой красивой женский пол неприметное процесс ее груди, спины, одежды, просто-напросто ее пленительного существа передалось Рафаэлю, в духе электрическая искра; тюль да кружева, пощекотав плечо, на правах личиной донесли предварительно него приятную теплоту ее белой обнаженной спины. По прихоти природы сии двушник существа, разлученные светскими условностями, разделенные безднами смерти, во безраздельно равно оный а момент вздохнули и, может быть, подумали наперсник что до друге. Вкрадчивый душок алое совершенно опьянил Рафаэля. Воображение, подстрекаемое запретом, ставшее посему вновь паче пылким, во единовластно секунда огненными штрихами нарисовало ему эту женщину. Он скоро обернулся. Испытывая, необходимо быть, смак неловкости по поводу того, зачем симпатия прикоснулась для чужому мужчине, неизвестная как и повернула голову; их взгляды, оживленные одной равно пирушка а мыслью, встретились…
      — Полина!
      — Господин Рафаэль!
      С один момент оба, окаменев, в полном молчании смотрели побратанец возьми друга. Полюся была во простом равно изящном платье. Сквозь газ, бестелесно прикрывавший грудь, искусный взгляд был в силах услышать лилейную белизну да изобразить себя формы, которые привели бы на восторг даже если женщин. И целое та а девственная скромность, небесная чистота, весь та но соблазн движений. Ткань ее рукава сколько-нибудь дрожала, выдавая трепет, охвативший тело, круглым счетом но во вкусе спирт охватил ее сердце.
      — О, приезжайте завтра, — сказала она, — приезжайте на гостиницу «Сен-Кантен» из-за своими бумагами. Я тама буду во полдень. Не запаздывайте.
      Она без дальних слов но встала да ушла. Рафаэль хотел было ради нею последовать, же побоялся заклеймить позором ее да остался; симпатия взглянул получи Феодору равно нашел, почто та уродлива; некто был малограмотный на силах овладеть ни единой музыкальной фразы, возлюбленный задыхался на этом зале равно перед разлукой из переполненным сердцем уехал домой.
      — Ионафан, — сказал некто старому слуге, эпизодически лег во постель, — дай ми едва опия для кусочке сахара равным образом завтрашний день разбуди помимо двадцати двенадцать.
      — Хочу, дабы Полюша любила меня! — вскричал дьявол наутро, со невыразимой тоской глядючи получай талисман.
      Кожа безграмотный двинулась, — казалось, симпатия утратила струнка сокращаться.
      Она, конечно, отнюдь не могла материализовать уж осуществленного желания.
      — А! — вскричал Рафаэль, чувствуя, который дьявол как следует сбрасывает от себя точно свинцом налитый плащ, что симпатия носил не без; того самого дня, эпизодически ему подарен был талисман. — Ты обманул меня, твоя милость отнюдь не повинуешься мне, — соглашение нарушен. Я свободен, моя персона буду жить. Значит, совершенно сие было лихой шуткой?
      Произнося сии слова, спирт никак не смел доверять своему открытию. Он оделся беспричинно а просто, равно как одевался во былые дни, да решил доконать пехтурой вплоть до своего прежнего жилища, пытаясь в глубине сердца улететь на те счастливые времена, в отдельных случаях дьявол не зная страха предавался ярости желаний, когда-когда дьявол сызнова невыгодный изведал всех земных наслаждений. Он шел да видел на пороге лицом никак не Полину с гостиницы «Сен-Кантен», а вчерашнюю Полину, несбыточное желание возлюбленной, таково не раз являвшийся ему на мечтах, молодую, умную, любящую девушку из художественной натурой, способную раскумекать поэта равным образом поэзию, более того девушку, которая живет во роскоши; одним словом — Феодору, только только лишь из прекрасной душой, сиречь Полину, да всего ставшую графиней равно миллионершей, в качестве кого Феодора. Когда некто очутился у истертого порога, получи и распишись треснувшей плите у двери того ветхого дома, идеже столько раз в год по обещанию возлюбленный предавался отчаянию, с залы вышла хрычовка да спросила его:
      — Не ваш брат ли будете патрон Рафаэль мол Валантен?
      — Да, матушка, — отвечал он.
      — Вы помните вашу прежнюю квартиру? — продолжала она. — Вас со временем ожидают.
      — Гостиницу до сей времени до нынешний поры заключает жена Годэн? — спросил Рафаэль.
      — О, нет, сударь! Госпожа Годэн в настоящее время баронесса. Она живет во прекрасном собственном доме, из-за Сеной. Ее мужик возвратился. Сколько спирт привез со на вывеску денег!.. Говорят, возлюбленная могла бы нарыть всё гетто Сен-Жак, разве б захотела. Она подарила ми однако имущество, какое снедать во гостинице, равно без вознаграждения переуступила договор до самого конца срока. Добрая возлюбленная ведь женщина. И такая но простая, во вкусе была.
      Рафаэль души поднялся для себя на мансарду и, от случая к случаю взошел для последние ступеньки лестницы, услышал благовест фортепьяно. Пуся ждала его; для ней было скромное перкалевое платьице, же до его покрою, по части шляпе, перчаткам равным образом шали, невнимательно брошенным бери кровать, было видно, вроде возлюбленная богата.
      — Ах! Вот равно ваша милость наконец! — воскликнула она, повернув голову равным образом вставая ему визави на порыве наивной радости.
      Рафаэль подошел равно сел подле со Полиной, залившись румянцем, смущенный, счастливый; некто не говоря ни слова смотрел для нее.
      — Зачем а вам покинули нас? — спросила Полюня и, краснея, опустила глаза. — Что вместе с вами сталось?
      — Ах, Полина! Я был, так точно равным образом в настоящий момент до сейте поры остаюсь, ужас несчастным человеком.
      — Увы! — растроганная, воскликнула она. — Вчера ваш покорный слуга поняла все…
      Вижу, вам недурно одеты, в духе лже- бы богаты, а для самом деле — ну, извольте-ка признаться, владелец Рафаэль, постоянно обстоит, во вкусе прежде, отнюдь не приблизительно ли?
      На зенки Валантена навернулись непрошеные слезы, симпатия воскликнул:
      — Полина! Я…
      Он неграмотный договорил, во глазах его светилась любовь, взор его был пленение нежности.
      — О, твоя милость любишь меня, твоя милость любишь меня! — воскликнула Полина.
      Рафаэль только лишь наклонил голову, — некто малограмотный на силах был бухнуть ни слова.
      И тут-то барышня взяла его руку, сжала ее на своей равным образом заговорила, ведь смеясь, так плача:
      — Богаты, богаты, счастливы, богаты! Твоя Полюся богата… А мне… ми бы нужно являться в данное время бедной. Сколько присест ваш покорнейший слуга говорила себе, сколько ради одно токмо льгота сказать: «Он меня любит» — автор отдала бы безвыездно богатства мира! О мои Рафаэль! У меня миллионы. Ты любишь роскошь, твоя милость будешь доволен, только твоя милость вынужден удариться во что да мою душу, симпатия полна любви для тебе! Знаешь, муж родимый вернулся.
      Я богатая наследница. Родители во всех отношениях предоставили ми велеть моей судьбой. Я свободна, понимаешь?
      Рафаэль держал шуршалки Полины и, точно бы на исступлении, в такой мере пламенно, где-то хищно целовал их, что-то целование его, казалось, был подобен конвульсии. Поля отняла руки, положила их ему нате рамена равно привлекла его для себе; они обнялись, прижались союзник для другу равно поцеловались не без; тем святым да сладким жаром, свободным через всяких дурных помыслов, каким случается отмечен исключительно единовластно поцелуй, первоначальный поцелуй, — тот, которым двум души приобретают полномочие одна надо другою.
      — Ах! — воскликнула Полина, опускаясь получи стул. — Я безграмотный могу пребывать без участия тебя… Не знаю, каким ветром занесло взялось у меня столько смелости! — краснея, прибавила она.
      — Смелости, Полина? Нет, тебе бздеть нечего, сие отнюдь не смелость, а любовь, настоящая любовь, глубокая, вечная, по образу моя, безвыгодный да ли?
      — О, говори, говори, говори! — сказала она. — Твои хайло таково медленно были немы в целях меня…
      — Так, значит, твоя милость любила меня?
      — О, боже! Любила ли я? Послушай, сколько стоит раз в год по обещанию автор плакала, убирая твою комнату, сокрушаясь касательно том, по образу наш брат вместе с тобою бедны. Я готова была продаться демону, лишь только бы рассеять твою печаль. Теперь, мои Рафаэль… опять-таки твоя милость но мой: моя каста прекрасная голова, моим следственно твое сердце! О да, особенно сердце, сие вечное богатство!.. На нежели но ваш покорный слуга остановилась? — сказала она. — Ах, да!
      У нас три-четыре миллиона, может быть, пять. Если б мы была бедна, ми бы, вероятно, весть желательно нести твое имя, дай тебе меня звали твоей женой, а об эту пору ваш покорный слуга отдала бы после тебя круглый мир, со радостью была бы всю житьё-бытьё твоей служанкой. И вот, Рафаэль, предлагая тебе свое сердце, себя самое равно свое состояние, аз многогрешный всегда а даю тебе теперь безвыгодный больше, нежели на оный день, если положила сюда, — возлюбленная показала сверху сундук стола, — монету на сто су. О, какую мука причинило ми позднее твое ликование!
      — Зачем твоя милость богата? — воскликнул Рафаэль. — Зачем на тебе отсутствует тщеславия? Я синь порох безграмотный могу произвести ради тебя!
      Он ломал себя обрезки ото счастья, ото отчаяния, ото любви.
      — Я тебя знаю, небесное создание: если твоя милость станешь маркизой дескать Валантен, ни заглавие мой, ни избыток малограмотный будут пользу кого тебя стоить…
      — … одного твоего волоска! — договорила она, — У меня в свою очередь миллионы, да зачем пока что про нас богатство! Моя житьё-бытьё — чисто ась? автор этих строк могу порекомендовать тебе, возьми ее!
      — О, твоя любовь, Рафаэль, твоя наклонность с целью меня подороже целого мира!
      Как, твои мысли принадлежат мне? Тогда автор счастливейшая изо счастливых.
      — Нас могут услышать, — заметил Рафаэль.
      — О, тогда никого нет нет! — сказала она, хорохорясь тряхнув кудрями.
      — Иди но ко мне! — вскричал Валантен, протягивая ко ней руки.
      Она вскочила ко нему получи колени равно обвила руками его шею.
      — Обнимите меня следовать целое огорчения, которые ваш брат ми доставили, — сказала она, — ради всё-таки муки, причиненные ми вашими радостями, после однако ночи, которые аз многогрешный провела, раскрашивая веера…
      — Веера?
      — Раз наш брат богаты, драгоценность мое, аз многогрешный могу проговорить тебе все. Ах, дитя! Как нетрудно болтать умных людей! Разве у тебя могли оказываться пара раза во неделю белые жилеты равно чистые сорочки около трех франках во месячишко получи и распишись прачку? А семя твоя милость выпивал вдвойне больше, нежели позволительно было оторвать для твои деньги! Я обманывала тебя в всем: возьми топливе, сверху масле, аж для деньгах. О выше- Рафаэль, малограмотный получи меня во жены, — прибавила возлюбленная со смехом, — автор ахти хитрая.
      — Как но тебе сие удавалось!
      — Я работала поперед двух часов утра равным образом половину того, в чем дело? зарабатывала возьми веерах, отдавала матери, а половину тебе.
      С секунду они смотрели кореш получи друга, обезумев с радости равно с любви.
      — О, когда-нибудь мы, наверно, заплатим вслед такое благодать каким-нибудь страшным горем! — воскликнул Рафаэль.
      — Ты женат? — спросила Полина. — Я никому тебя безвыгодный уступлю.
      — Я свободен, моя дорогая.
      — Свободен! — повторила она. — Свободен — равно мой! Она опустилась бери колени, сложила обрезки равно не без; молитвенным жаром взглянула получи и распишись Рафаэля.
      — Я боюсь сойти из ума. Какой твоя милость прелестный! — продолжала она, проводя рукой по мнению белокурым волосам своего возлюбленного. — Как симпатия глупа, сия твоя жена Феодора! Какое жуирование испытала автор этих строк вчера, когда-никогда всегда меня приветствовали! Ее круглым счетом отроду никак не встречали! Послушай, милый, когда-когда аз многогрешный коснулась задом твоего плеча, какой-то глас шепнул мне: «Он здесь! « Я обернулась — равным образом увидела тебя. О, аз многогрешный убежала, с намерением быть всех далеко не прыснуть тебе в шею!
      — Счастлива ты, зачем можешь говорить! — воскликнул Рафаэль. — А у меня душа сжимается. Хотел бы жалеть — равно безграмотный могу. Не отнимай у меня своей руки. Кажется, беспричинно бы вишь всю век равным образом смотрел в тебя, счастливый, довольный.
      — Повтори ми сии слова, привязанность моя!
      — Что в целях нас слова! — отвечал Рафаэль, да горячая слезинка его упала для руку Полины. — Когда-нибудь моя персона постараюсь оповестить касательно моей любви; об эту пору моя персона могу всего лишь отзываться ее…
      — О, чудная душа, волшебный гений, сердце, которое автор таково здорово знаю, — воскликнула она, — до этого времени сие мое, да аз многогрешный твоя?
      — Навсегда, нежное мое создание, — на волнении проговорил Рафаэль. — Ты будешь моей женой, моим добрым гением. Твое на чьих глазах завсегда рассеивало мои беда да дарило ми отраду; в ту же минуту ангельская твоя улыбочка в качестве кого примерно очистила меня. Я так сказать наново родился получи свет. Жестокое прошлое, жалкие мои безумства — всегда сие чем окаянный не шутит ми дурным сном. Я очищаюсь душою неподалёку тебя.
      Чувствую дуновенье счастья. О, останься в этом месте навсегда! — добавил он, сверхуважительно прижимая ее ко своему бьющемуся сердцу.
      — Пусть летальный исход приходит, нет-нет да и ей угодно, — на восторге вскричала Полина, — моя персона жила!
      Блажен тот, кто именно поймет их радость, — значит, симпатия ему знакома!
      — Дорогой Рафаэль, — сказала многозначительная маленькая впоследствии того, во вкусе целые хронометр протекли у них на молчании, — моя персона бы хотела, ради ни одна собака сроду отнюдь не ходил на милую нашу мансарду.
      — Нужно замуровать дверь, поворотить отверстие решеткой равным образом дать на лапу нынешний дом, — решил маркиз.
      — Да, твоя милость прав! — сказала она. И, помолчав со минуту, добавила:
      — Мы изрядно отвлеклись через поисков твоих рукописей!
      Оба засмеялись милым, невинным смехом.
      — Я презираю в настоящее время всякую науку! — воскликнул Рафаэль.
      — А равно как а слава, добрый государь?
      — Ты — моя единственная слава.
      — У тебя было ужас горько держи душе, рано или поздно твоя милость писал сии каракули, — сказала она, перелистывая бумаги.
      — Моя Полина…
      — Ну да, твоя Полина… Так ась? же?
      — Где твоя милость живешь?
      — На улице Сен-Лазар. А ты?
      — На улице Варен.
      — Как автор будем поодаль дружок через друга, пока… Не договорив, возлюбленная игриво да иезуитски взглянула в своего возлюбленного.
      — Но однако автор сих строк будем разлучены самое большее бери двум недели, — возразил Рафаэль.
      — Правда! Через двум недели пишущий сии строки поженимся. — Полюня подпрыгнула, в духе ребенок. — О, автор бессердечная дочь! — продолжала она. — Я безвыгодный думаю ни об отце, ни что касается матери, ни что до нежели получай свете. Знаешь, дружочек, моего родимый адски хворает. Он вернулся с Индии положительно больной. Он символически отнюдь не умер во Гавре, много наш брат поехали его встречать. Ах, боже! — воскликнула она, взглянув получи и распишись часы. — Уже три часа! Я должна бытийствовать дома, — некто просыпается во четыре. Я домовитка во доме, источник исполняет безвыездно мои желания, батька меня обожает, да моя особа малограмотный хочу злоупотреблять их добротой, сие было бы дурно! Бедный отец, сие симпатия послал меня минувшее во Итальянский театр… Ты придешь грядущее для нему?
      — Маркизе -де Валантен желательно изъявить ми достоинство равно пожениться со мной около руку?
      — Ключ через комнаты моя особа унесу не без; собой! — объявила она. — Ведь сие дворец, сие наша сокровищница!
      — Полина, уже сам поцелуй!
      — Тысячу! Боже мой, — сказала она, взглянув нате Рафаэля, — да в такой мере короче всегда? Мне совершенно сие возможно сном.
      Они шаг за шаг спустились объединение лестнице; затем, идучи на ногу, вообще вздрагивая подо бременем одного равно того а счастья, прижимаясь побратим для другу, по образу неудовлетворительно голубка, дружная буква чета дошла поперед площади Сорбонны, идеже стояла ландо Полины.
      — Я хочу двинуть ко тебе, — воскликнула она. — Хочу глянуть бери твою спальню, получай твой кабинет, насидеться из-за столом, ради которым твоя милость работаешь.
      Это будет, равно как прежде, — покраснев, добавила она. — Жозеф, — обратилась возлюбленная для лакею, — пишущий эти строки заеду возьми улицу Варен равным образом литоринх далее домой. Теперь одна четвертая четвертого, а на родине моя особа должна фигурировать во четыре. Пусть Жорж погоняет лошадей.
      И порядочно минут погодя парочка: густь да цесарочка подъезжали для особняку Валантена.
      — О, в качестве кого пишущий эти строки довольна, который совершенно после этого осмотрела! — воскликнула Полина, теребя бархатный поволока у кровати Рафаэля. — Когда моя персона стану засыпать, ведь в глубине сердца буду здесь. Буду изобличать себя твою милую голову держи подушке.
      Скажи, Рафаэль, твоя милость ни из кем отнюдь не советовался, в некоторых случаях меблировал личный дом?
      — Ни со кем.
      — Правда? А малограмотный девочка ли здесь…
      — Полина!
      — О, автор этих строк бояться ревнива! У тебя блестящий вкус. Завтра а добуду себя такую кровать.
      Вне себя с счастья, Рафаэль обнял Полину.
      — Но мои отец! Мой отец! — сказала она.
      — Я провожу тебя, хочу равно как не запрещается длительнее никак не говорить прости из тобой! — воскликнул Валантен.
      — Как твоя милость мил! Я безвыгодный смела тебе предложить…
      — Разве твоя милость безвыгодный общежитие моя?
      Было бы неинтересно во точности привозить на этом месте всю эту болтовню влюбленных, которой всего только тон, взгляд, несказанный телодвижение придают настоящую цену.
      Валантен проводил Полину по дому да вернулся вместе с самым радостным чувством, какое здесь, для земле, может вкусить равным образом выкинуть человек. Когда а симпатия сел во место плечо в плечо огня, думая в отношении внезапном равно полном осуществлении своих мечтаний, диэнцефалон его пронзила тюрьма мысль, в духе сталь кинжала пронзает грудь; некто взглянул бери шагреневую кожу, — симпатия отдаленно сузилась. Он крепко-накрепко выругался получи родном языке, безо всяких иезуитских недомолвок андуйлетской аббатисы [67] , откинулся возьми спинку кресла равно устремил неподвижный, отсутствующий представление нате розетку, поддерживавшую драпри.
      — Боже мой! — воскликнул он. — Как! Все мои желания, все… Бедная Полина!
      Он взял циркуль равным образом измерил, сколечко жизни стоило ему сие утро.
      — Мне осталось лишь двушник месяца! — сказал он. Его бросило на студеный пот, хотя внезапно на неописуемом порыве ярости возлюбленный схватил шагреневую кожу равным образом крякнул:
      — Какой а мы дурак!
      С этими словами возлюбленный выбежал с дому и, бросившись вследствие роща ко колодцу, швырнул во него талисман.
      — Что будет, так будет… — сказал он. — К черту всё таковой вздор!
      Итак, Рафаэль предался счастью любви равным образом зажил суть во душу из Полиной. Их свадьбу, отложенную в соответствии с причинам, относительно которых в этом месте невыгодный отсюда поподробней рассказывать, собирались сбрызнуть во первых числах марта. Они проверили себя равно сделано невыгодный сомневались на своем чувстве, а таково равно как случай обнаружило прежде ними всю силу их привязанности, в таком случае да невыгодный было для свете двух душ, двух характеров, сильнее сроднившихся, чем Рафаэль да Полина, если их соединила любовь. Чем в большинстве случаев они узнавали дружок друга, тем в большинстве случаев любили: не без; обоих сторон — та но чуткость, та а стыдливость, та но страсть, да только лишь чистейшая, ангельская страсть; ни облачка получи их горизонте; желания одного — норма интересах другого.
      Оба они были богаты, могли возмещать любую свою своеволие — следовательно, никаких прихотей у них никак не было. Супругу Рафаэля отличали утонченный вкус, смак изящного, истинная поэтичность; ко всяким женским безделушкам симпатия была равнодушна, вино любимого человека ей казалась прекраснее ормузского жемчуга, муслин да дары флоры составляли богатейшее ее украшение. Впрочем, Поля да Рафаэль избегали общества, захолустье представлялось им таким чудесным, таким живительным! Зеваки ежевечерне видели эту прекрасную незаконную чету на Итальянском театре тож но на Опере.
      Вначале злоязычники прохаживались сверху их отсчет на салонах, так через малое время пронесшийся по-над Парижем тромб событий заставил забыть думать насчёт безобидных влюбленных; для тому а все же была объявлена их свадьба. Это порядком оправдывало их во глазах блюстителей нравственности; так точно равно челядь у них подобрались, визави обыкновения, скромные, — таким образом, вслед за свое благодать они безграмотный были наказаны какими-либо усердствовать неприятными сплетнями.
      В конце февраля, эпизодически стояли вдоволь теплые дни, поуже позволявшие фантазировать по отношению радостях весны, Полюха да Рафаэль завтракали вообще во жалкий оранжерее, представлявшей на лицо бог знает что кажется гостиной, полной цветов; проем ее выходила напрямую во сад. Бледное зимнее солнце, лучи которого пробивались чрез необыкновенный кустарник, ранее согревало воздух. Пестрая крона деревьев, купы ярких цветов, причудливая удовольствие светотени — безвыездно ласкало взор. В в таком случае миг наравне парижане до этого времени грелись рядом унылых очагов, сии юные муж с женой веселились внутри камелий, сирени равно вереска. Их радостные лица виднелись по-над нарциссами, ландышами равно бенгальскими розами. Эта сладострастная равно сдобная парник была устлана африканской циновкой, окрашенной лещадь окраска лужайки. На обитых зеленым тиком стенах безвыгодный было ни пятнышка сырости. Мебель была деревянная, получи и распишись облик грубоватая, хотя роскошно отполированная да сверкавшая чистотой. Полюся вымазала на кофеек мордочку котенка, присевшего для столе, слабо его привлек дух молока; симпатия забавлялась из ним, — ведь подносила для его носу сливки, так отставляла, с тем позлить его равно подернуть игру; симпатия хохотала по-над каждой его ужимкой да пускалась получи всякие шутки, воеже не допустить Рафаэлю просматривать газету, которая равным образом круглым счетом ранее однова десятеро выпадала у него с рук. Как всегда естественное равно искреннее, буква утренняя подмостки дышала невыразимым счастьем.
      Рафаэль прикидывался углубленным во газету, а непосредственно тишком посматривал получи и распишись Полину, резвившуюся вместе с котенком, возьми свою Полину во длинном пеньюаре, тот или иной чуть едва ее прикрывал, в ее рассыпавшиеся волосы, возьми ее белую ножку от голубыми жилками на черной бархатной туфельке. Она была прелестна во этом домашнем туалете, очаровательна что фантастические образы Вестолла [68] , ее дозволительно было получить равно ради девушку да из-за женщину, верней хоть из-за девушку, нежели следовать женщину; симпатия наслаждалась чистым счастьем равно познала токмо первые радости любви. Едва всего лишь Рафаэль, вовсе погрузившись во тихую мечтательность, забыл оборона газету, Полюха выхватила ее, смяла, бросила нынешний хлопчатобумажный кусок на сад, равно котенок побежал после политикой, которая, во вкусе всегда, вертелась кругом самой себя. Когда но Рафаэль, напирать которого было поглощено этой детской забавой, возымел охоту дешифрировать подалее да нагнулся, так чтобы взмести газету, каковой поуже никак не существовало, послышался смех, искренний, радостный, заливчатый, на правах песнопения птицы.
      — Я ревную тебя ко газете, — сказала Полина, вытирая слезы, выступившие у нее получи глазах через сего по-ребячьи веселого смеха. — Разве сие отнюдь не вероломство, — продолжала она, вдруг опять-таки становясь женщиной, — завлечься во моем присутствии русскими воззваниями равным образом избрать прозу императора Николая [69] словам да взорам любви?
      — Я неграмотный читал, моего ангел, ваш покорный слуга смотрел сверху тебя. В эту побудь здесь поблизости оранжереи раздались тяжелые шаги садовника, — персть скрипел около его сапогами от подковками.
      — Прошу прощения, хозяин маркиз, что-нибудь помешал вам, равным образом у вы также, сударыня, же ваш покорнейший слуга принес диковинку, который моя особа до этих пор ввек никак не видывал. Я всего только что, с вашего позволения сказать, совместно из ведром воды вытащил изо колодца редкостное морское растение. Вот оно! Нужно а приближенно стерпеться для воде, — далеко не безграмотный смокло да далеко не отсырело. Сухое, пунктуально изо дерева, равно положительно безвыгодный осклизлое.
      Конечно, патрон маркиз ученее меня, смотри пишущий эти строки да подумал: нужно им сие отнести, им короче любопытно.
      И вертоградарь показал Рафаэлю неумолимую шагреневую кожу, размеры которой далеко не превышали днесь шести квадратных дюймов.
      — Спасибо, Ваньер, — сказал Рафаэль. — Вещь ахти любопытная.
      — Что не без; тобой, муж ангел? Ты побледнел! — воскликнула Полина.
      — Ступайте, Ваньер.
      — Твой напев меня пугает, — сказала Полина, — возлюбленный один раз по-китайски одновременно изменился… Что со тобой? Как твоя милость себя чувствуешь? Что у тебя болит? Ты нездоров? Доктора! — крикнула она. — Ионафан, в помощь!
      — Не надо, Полина, — сказал Рафаэль, уж овладевая собой. — Пойдем отсюда. Здесь ото какого-то цветка согласен очень веский запах. Может быть, ото вербены?
      Полина набросилась получи ни во нежели невыгодный повинное растение, вырвала его не без; корнем равным образом выбросила на сад.
      — Ах ты, моего ангел! — воскликнула она, сдавливая Рафаэля во объятиях таких а пылких, как бы их любовь, равно от томной кокетливостью подставляя домашние алые цедилка к поцелуя. — Когда твоя милость побледнел, ваш покорный слуга поняла, что такое? невыгодный пережила бы тебя: твоя живот — сие моя жизнь. Рафаэль, проведи рукой в области моей спине. Там у меня всё-таки до этого времени холодок, нега смерти. Губы у тебя горят. А рука?.. Ледяная!
      — добавила она.
      — Пустое! — воскликнул Рафаэль.
      — А на хрен слеза? Дай автор этих строк ее выпью.
      — Полина, Полина, твоя милость чересчур весьма меня любишь!
      — С тобой творится черт знает что неладное, Рафаэль… Говори, постоянно непропорционально автор узнаю твою тайну. Дай ми это, — сказала симпатия равно взяла шагреневую кожу.
      — Ты выше- палач! — воскликнул ранний человек, вместе с ужасом глядючи возьми талисман.
      — Что твоя милость говоришь! — пролепетала Полюха да выронила умный мандала судьбы — Ты любишь меня? — спросил он.
      — Люблю ли? И твоя милость снова спрашиваешь!
      — В таком случае не тронь меня, уйди! Бедняжка ушла.
      — Как! — оставшись один, вскричал Рафаэль. — В выше- образованный век, в некоторых случаях я узнали, почто алмазы ядро кристаллы углерода, на эпоху, от случая к случаю всему находят объяснение, эпизодически городовой привлекла бы для суду нового мессию, а сотворенные им вот так клюква подверглись бы рассмотрению на Академии наук, в некоторых случаях да мы от тобой верим исключительно во нотариальные надписи, мы поверил — я! — на какой-то «Манэ-Текел-Фарес». Но, как бог свят богом, автор этих строк далеко не могу поверить, что-нибудь высшему существу подкупающе изнурять добропорядочное создание… Надо перешепнуться со учеными.
      Вскоре спирт очутился посреди Винным рынком, сим огромным складом бочек, равным образом приютом Сальпетриер, сим огромным рассадником пьянства, близ небольшого пруда, идеже плескались утки самых редкостных пород, сверкая возьми гелиос переливами своих красок, напоминавших тона церковных витражей. Здесь были собраны утки со лишь света; крякая, кувыркаясь, барахтаясь, создавая неизвестно что словно утиной чертог депутатов, созванной вне их воли, но, согласно счастью, не принимая во внимание хартии равным образом без участия политических принципов, они жили здесь, безграмотный опасаясь охотников, хотя иногда попадая на пашня зрения естествоиспытателя.
      — Вот хозяин Лавриль, — сказал караульный Рафаэлю, каковой разыскивал сего великого жреца зоологии.
      Маркиз увидел невысокого роста господина, вместе с глубокомысленным видом рассматривавшего двух уток. Ученый настоящий был засранец средних лет; приятным чертам его лица придавало особую бархатистость отображение радушия; умереть и невыгодный встать во всем его облике чувствовалась беспредельная идейность науке; из-под парика, кто симпатия безустанно теребил равно во конце концов комически сдвинул получи и распишись затылок, видны были седые волосы, — такая невнимательность изобличала на нем наклонность ко науке да ее открытиям, а каста тяга — как, впрочем, да всякая другая — в такой степени неодолимо обособляет нас с внешнего мира, почто заставляет подзабывать в рассуждении самом себе. В Рафаэле заговорил научник да исследователь, равно симпатия пришел во энтузиазм через сего естествоиспытателя, который-нибудь никак не спал ночей, расширяя кольцо человеческих познаний, равно самими ошибками своими служил славе Франции; впрочем, щеголиха, наверно, посмеялась бы надо тем, который среди поясом панталон да полосатым жилетом ученого виднелась щелочка, конфузливо прикрываемая, одначе же, сорочкою, которая собралась складками оттого, ась? г-н Лавриль знай себе в таком случае наклонялся, в таком случае выпрямлялся, равно как сего требовали его зоогенетические наблюдения.
      После первых приветственных слов Рафаэль счел своим долгом использовать для г-ну Лаврилю со банальными комплиментами в соответствии с поводу его уток.
      — О, утками наш брат богаты! — ответил естествоиспытатель. — Впрочем, наравне вы, вероятно, знаете, сие самый дело обычное обличие на отряде перепончатолапых. Он включает на себя сто тридцатка семь разновидностей, несдержанно отличающихся одна с другой, начиная от лебедя равно кончая уткой зинзин; у каждой свое наименование, личный различный нрав, свое отечество, особая обличье да никак не хлеще сходства не без; противоположный разновидностью, нежели у белого не без; негром. В самом деле, от случая к случаю наш брат едим утку, автор сплошь и рядом равно малограмотный подозреваем, что распространена…
      Тут симпатия увидел небольшую красивую птицу, которая поднималась держи берег.
      — Смотрите, смотри галстучный лебедь, бедное дети Канады, явившееся издалека, с целью выразить нам свое коричневато-серое оперение, родной черноголовый галстучек! Смотрите, чешется… Вот мировой пуховый гусь, иначе говоря ин`аче утка-гага, перед пухом которой спят наши франтихи. Как возлюбленная красива!
      Полюбуйтесь в ее брюшко, белое со красноватым отливом, нате ее желто-зеленый клюв. Я лишь только почто присутствовал быть соединении, получи и распишись которое моя особа безвыгодный смел да надеяться, — продолжал он. — Бракосочетание совершилось будет счастливо, вместе с огромным нетерпением буду постоять кого результатов. Льщу себя надеждой почерпнуть сто число восьмую разновидность, которой, возможно, хорошенького понемножку присвоено мое имя.
      Вон они, новобрачные, — сказал он, показывая бери двух уток. — Вот сие гусь-хохотун (anas albifrons), сие большая утка-свистун (anas ruffina, по части Бюффону). Я целый век колебался в обществе уткой-свистуном, уткой-белобровкой равно уткой-широконосом (anas clypeata). Смотрите, чтоб духу твоего здесь безграмотный было широконос, пухлый коричневато-черный беззаконник от кокетливой зеленовато-радужной шеей. Но утка-свистун была хохлатая, и, ваша сестра понимаете, автор этих строк больше отнюдь не колебался. Нам отнюдь не навалом в этом месте лишь только утки черноермольчатой. Наши господа естествоиспытатели единогласно утверждают, сколько симпатия ненужное возобновление утки-чирка от загнутым клювом; в чем дело? а касается меня… — (Тут спирт одной удивительной ужимкой выразил синхронно безыскусственность равно горделивость ученого — гордость, на которой сквозило упрямство, скромность, во которой сквозило наитие удовлетворения)-… в таком случае мы эдак малограмотный думаю, — прибавил он. — Видите, снисходительный государь, наша сестра после этого времени никак не теряем. Я без дальних разговоров занят монографией об утке, равно как особом виде… Впрочем, моя особа ко вашим услугам.
      Пока они подошли ко красивому дому держи улице Бюффона, Рафаэль сделано успел делегировать шагреневую кожу держи изучение г-ну Лаврилю.
      — Это произведение ми знакомо, — сказал перед разлукой ученый, осмотрев чуринга на лупу. — Оно служило покрышкой на какого-то ларца. Шагрень беда старинная! Теперь футлярщики предпочитают тигрин. Тигрин, по образу вы, вероятно, знаете, сие козлина raja sephen, рыбы Красного моря.
      — Но сколько а сие такое, скажите, пожалуйста?
      — Это неизвестно что положительно другое, — отвечал ученый. — Между тигрином равно шагренью такая а разница, вроде в лоне океаном равно землей, рыбой равно четвероногим.
      Однако рыбья шеврет стойче кожи наземного животного. А это, — продолжал он, показывая нате талисман, — это, наравне вы, вероятно, знаете, одиночный с любопытнейших продуктов зоологии.
      — Что а именно? — воскликнул Рафаэль.
      — Это оропон осла, — усаживаясь поглубже на кресло, отвечал ученый.
      — Я знаю, — сказал ранний человек.
      — В Персии существует дозела редкая род осла, — продолжал естествоиспытатель, — древнее обозначение его онагр, equus asinus, татары называют его кулан. Паллас произвел надо ним наблюдения равным образом ес его достоянием науки. В самом деле, сие четвероногое долгое сезон слыло фантастическим. Оно, во вкусе вас известно, упоминается во священном писании;
      Моисей запретил его случать из ему подобными. Но снова большую избитость доставил онагру оный лицо разврата, объектом которого дьявол бывал равно что касается котором зачастую якобы библейские пророки. Паллас, равно как вы, вероятно, знаете, на Acta Acad Petropolitana, волюм второй, сообщает, зачем персы равно ногайцы до этого времени равным образом сегодня молитвенно чтят сии странные эксцессы, по образу превосходное способ возле болезни почек равно воспалении седалищного нерва. Мы, бедные парижане, убеждения безвыгодный имеем об онагре! В нашем музее его нет. Какое замечательное животное! — продолжал ученый. — Это-существо таинственное, его ставни снабжены отражающей оболочкой, которой население Востока приписывают волшебную силу; куркулька у него тоньше да глаже, нежели у лучших наших коней, симпатия весь на ярко-рыжих равным образом бледно-рыжих полосах да ужас похожа возьми кожу зебры. Шерсть у него мягкая, волнистая, шелковистая бери ощупь; видение его объединение своей остроте невыгодный уступает зрению человека; кулан изрядно крупнее наших лучших домашних ослов равно наделен чрезвычайной храбростью. Если нате него нападут, симпатия великолепно успешно отбивается через самых свирепых животных; почто а касается быстроты бега, в таком случае его дозволяется сопоставить только что вместе с полетом птицы; лучшие из лучших арабские да персидские конюшня неграмотный угнались бы ради онагром. По определению, данному пока что отцом добросовестного ученого Нибура — недавнюю кончину коего мы, в духе вы, вероятно, знаете, оплакиваем, — средняя темп бега сих удивительных созданий равна семи географическим милям на час. Наш выродившийся фалалей да представления никак не может доставить об этом осле, независимом да гордом животном.
      Онагр проворен, подвижен, зрение у него разумный равно хитрый, перышки изящная, движения полны игривости. Это необразованный владыка Востока! Суеверия турецкие равным образом персидские приписывают ему таинственное происхождение, равно наименование Соломона примешивается ко повествованиям тибетских равно татарских рассказчиков об подвигах сих благородных животных. Надо заметить, аюшки? домашний катапульта овчинка выделки стоит огромных денег: застигнуть его на горах почитай невозможно, спирт скачет, по образу косуля, летает, наравне птица. Басни по отношению крылатых конях, в рассуждении нашем Пегасе, без участия сомнения, родились на тех странах, идеже пастухи могли неоднократно видеть, на правах кулан прыгает со скалы получи и распишись скалу. Верховых ослов, происшедших во Персии ото скрещивания ослицы вместе с прирученным онагром, красят во красноватый цвет, — в такой мере так принято из незапамятных времен. Быть может, отселе ведет зачин наша пословица: «Зол, в духе пурпуровый осел». В те времена, нет-нет да и естествознание было умереть и никак не встать Франции на большом пренебрежении, какой пассажир завез для нам, вероятно, сие любопытное животное, которое аспидски плохо переносит бытие на неволе.
      Отсюда равным образом пословица. Кожа, которую ваша милость ми показали, — продолжал ученый, — сие юхта онагра. Ее заглавие толкуется по-разному. Одни полагают, зачем Шагри — обещание турецкое, иные склонны думать, в чем дело? Шагри — город, идеже сии зоологические труп подвергаются химической обработке, не мешает описанной у Палласа, она-то равно придает коже своеобразную зернистость, которая нас беспричинно поражает. Мартеленс писал мне, сколько Шаагри — сие ручей…
      — Благодарю вам после разъяснения; разве бы бенедиктинцы до этот поры существовали, в таком случае какому-нибудь аббату Кальмэ целое сие послужило бы основой про превосходных примечаний, а аз многогрешный имею гордость преобразить ваше уважение получи и распишись то, почто сей лоскутик кожи вперед был величиною… вишь из эту географическую карту, — сказал Рафаэль, показывая бери откровенный атлас, — да следовать три месяца некто примечательно сузился…
      — Да, — отвечал ученый, — понимаю. Останки живых организмов подвержены естественному уничтожению, которое быстро обнаруживается равным образом во своем ходе зависит с атмосферических условий. Даже металлы расширяются да сжимаются чувствительным образом, народ инженеры наблюдали достаточно значительные промежутки в обществе большими камнями, которые вперед были скреплены железными полосами. Наука обширна, а долгоденствие человеческая бог коротка. Поэтому наш брат неграмотный претендуем нате то, дабы разобраться всё-таки явления природы.
      — Заранее прошу прощения ради особый вопрос, — изрядно пристыженно продолжал Рафаэль. — Вполне ли ваша сестра уверены во том, ась? буква лосина подчинена общим законам зоологии, аюшки? симпатия может расширяться?
      — О, разумеется!.. А, черт! — проворчал г-н Лавриль, пытаясь распялить талисман. — Впрочем, благосклонный государь, — добавил он, — сходите ко Планшету, знаменитому профессору механики, — некто мамой клянусь найдет путь делать погоду сверху эту кожу, умерить ее, растянуть.
      — Ах, автор этих строк вас обязан жизнью!
      Рафаэль раскланялся со ученым-естествоиспытателем и, оставив доброго Лавриля во его кабинете, середь банок равно гербариев, помчался ко Планшету.
      Теперь, позже сего посещения, он, самолично того безграмотный сознавая, владел всей человеческой наукой-номенклатурой! Добряк Лавриль, что Санчо Панса, в отдельных случаях оный рассказывал Дон-Кихоту историю вместе с козами, забавлялся тем, что-то перечислял животных равно перенумеровывал их. Стоя одной ногой во гробу, доктор знал всего только крохотную частицу того неисчислимого стада, которое бог со неведомою целью рассеял сообразно океану миров.
      Рафаэль был доволен.
      — Буду сохранять своего осла на узде! — воскликнул он.
      Еще предварительно него Стерн сказал: «Побережем осла, разве хотим дойти до точки впредь до старости! « Но скотина норовиста!
      Планшет был высок, сухощав — всамделишный поэт, окунутый на непрестанное созерцание, от века до века заскакивающий во бездонную пропасть, наименование которой движение. Обыватели считают безумцами ученых — людей вместе с возвышенным умом, сих непонятных, диво равнодушных ко роскоши да светскости людей, которые согласно целым дням сосут потухшую сигару да входят на гостиную, застегнувшись сикось-накось да вкось. Настает день, при случае они, целую вечность прежде тем измеряя несуразица протяженность сиречь а нагромождая иксы лещадь Аа-Gg, проанализируют который врождённый начало равно разложат какое-нибудь простейшее начало; да гляди народ сейчас любуется новой машиной тож какой-то тележкой, строй которых поражает равным образом сбивает нас из толку своей простотой.
      Скромный начетчик со улыбкой говорит своим почитателям: «Что но аз многогрешный создал!
      Ничего. Человек безвыгодный изобретает силу, спирт направляет ее, пример заключается во подражании природе».
      Когда Рафаэль вошел ко механику, оный стоял в духе вкопанный, равным образом не грех было подумать, зачем сие повешенный, который, сорвавшись из виселицы, стал стоймя.
      Планшет следил ради агатовым шариком, катавшимся объединение циферблату солнечных часов, равным образом ждал, эпизодически дьявол остановится. У бедняги никак не было ни ордена, ни пенсии, понеже симпатия никак не умел передать опт лицом. Он был счастлив тем, в чем дело? есть смысл в страже открытия, да неграмотный думал ни об славе, ни в рассуждении свете, ни что до самом себе, спирт жил наукой, в угоду науки.
      — Это неизъяснимо! — сказал он. — Ax! — воскликнул он, заметив Рафаэля. — Я для вашим услугам. Как поживает ваша матушка?.. Зайдите ко жене.
      «Ведь ваш покорнейший слуга равно сам по себе был в силах бы населять так», — подумал Рафаэль. Он показал ученому амулет и, спросив, равно как нате него воздействовать, вывел Планшета с задумчивости.
      — Вы, может быть, посмеетесь по-над моим легковерием, — сказал на умозаключение маркиз, — так мы безвыгодный скрою через вы ничего. Мне кажется, сколько сия кордуан обладает экий принудительным путем сопротивления, которую ничто невыгодный может преодолеть.
      — Светские гоминидэ здорово привольно обращаются не без; наукой, — начал Планшет, — безвыездно они на беседе от нами напоминают некоего франта, что сказал астроному Лалан-ду, приведя ко нему в дальнейшем затмения нескольких дам: «Будьте добры, начните сначала». Какое выходка желательно вас произвести? Цель механики — использовать законы движения alias но нейтрализовать их. Что касается движения самого по части себе, в таком случае моя персона со во всех отношениях смирением вынужден дать знать вам: да мы со тобой бессильны его определить. Ограничив себя таким образом, да мы от тобой наблюдаем некие постоянные явления, которые управляют действием твердых равно жидких тел. Воспроизведя первопричины подобных явлений, автор можем двигать тела, докладывать им движущую силу присутствие определенной скорости, кидать их, разлагать их нате части иначе говоря получи безгранично малые частицы, глядючи в области тому, дробим ты да я их тож но распыляем; можем крутить их, информировать им вращательное движение, трансформировать их, сжимать, расширять, растягивать. Вся наша доктрина зиждется нате одном токмо факте. Видите шарик? — продолжал Планшет. — Он видишь возьми этом камне. А в настоящий момент дьявол там. Как наш брат назовем сие действие, плотски до такой степени естественное, только непостижимое пользу кого ума? Движение, передвижение, перемещение? Но тем безвыгодный менее ни плошки а безграмотный имеет смысл следовать этими пустыми словами. Разве прозвание вкушать еще вотум задачи? Вот, однако, равным образом весь наука. Наши аппаратура используют alias разлагают сие действие, нынешний факт. Этот ничтожный феномен, если бы обратиться его ко веществам, взорвет Париж. Мы можем дополнить поспешность вслед контокоррент силы да силу вслед за число отсчетов скорости. Что такое гибель да скорость? Наша пример далеко не может держи сие ответить, равно как неграмотный может сформировать движение. Движение, удивительно бы оно ни было, поглощать огромная энергия, а особа энергии отнюдь не изобретает. Энергия едина, по образу равно движение, представляющее внешне самую сущность энергии. Все лакомиться движение.
      Мысль вкушать движение. Природа основана сверху движении. Смерть кушать движение, цели коего нам немножко известны. Если бог вечен, — поверьте, да симпатия неизменно на движении. Бог, может быть, равным образом принимать само движение. Вот с какой радости ход неизъяснимо, наравне он, глубоко, на правах он, безгранично, непостижимо, неосязаемо.
      Кто когда-нибудь осязал движение, постиг да измерил его? Мы ощущаем следствия, малограмотный видя самого движения. Мы можем даже если отвергать его, вроде отрицаем бога. Где оно? И идеже его нет? Откуда оно исходит? Где его начало? Где его конец? Оно объемлет нас, воздействует получай нас равным образом ускользает. Оно очевидно, на правах факт; темно, в качестве кого абстракция; оно да плод равно источник вместе. Ему, на правах равным образом нам, нужно пространство, а в чем дело? такое пространство? Оно открывается нам лишь только во движении; кроме движения оно лишь ерунда слово. Это засада неразрешимая; сиречь пустоте, аналогично сотворению мира, бесконечности, — общее направление смущает представление человеческую, равно человеку дадено проштудировать едва одно: что-то спирт вовеки безвыгодный постигнет движения. Между каждыми двумя точками, сподряд занимаемыми во пространстве сим шариком к разума человеческого находится пропасть, бездна, куда как низвергся Паскаль. Чтобы оказывать действие в неизвестное вещество, которое вам хотите держать в лапах неведомой силе, автор должны попервоначалу освоить сие вещество; на зависимости через природных своих свойств оно сиречь лопнет через применения силы, не ведь — не то но окажет ей сопротивление; кабы оно распадется бери части, а на ваши ожидание безвыгодный входило разобщать его, да мы не без; тобой безвыгодный достигнем цели. Если ваш брат хотите урезать его — должен сказать равное передвижение во всем частицам вещества, так, так чтобы во равной степени повысить разделяющие их промежутки.
      Угодно вы распялить его — да мы из тобой должны вылезть из шкуры заявить каждой молекуле равную центробежную силу, народ лишенный чего точного соблюдения сего закона наш брат произведем разрывы непрерывности. Существуют бесконечные способы, безграничные комбинации движения. Какого результата ваш брат хотите добиться?
      — Я хочу допроситься такого давления, которое могло бы распялить эту кожу перед бесконечности… — на нетерпении проговорил Рафаэль.
      — Вещество — действие конечное, а ибо равно отнюдь не может бытовать долго прежде бесконечности, — возразил математик, — все сдавливание фатально расширит его индикатриса следовать цифирь толщины: кожу дозволяется давить вплоть до тех пор, на срок склифосовский ее вещества.
      — Добейтесь такого результата, равным образом ваша сестра получайте миллионы! — воскликнул Рафаэль.
      — Брать ради сие взрослые денежка не мудрствуя лукаво нечестно, — вместе с флегматичностью голландца сказал профессор. — В двух словах ваш покорный слуга расскажу вы что до машине, которая раздавила бы самого бога, на правах муху. Она способна сплющить человека, беспричинно что-нибудь симпатия хорошенького понемножку похож получи и распишись кница пропускной бумаги, — человека во сапогах со шпорами, во галстуке, шляпе, вместе с золотом, не без; драгоценностями, со всем…
      — Какая ужасная машина!
      — Вместо того воеже швырять детей во воду, китайцы должны были бы извлекать пользу их так, — продолжал ученый, невыгодный думая что до том, по образу черт их подери его соотношение ко потомству.
      Весь отдавшись своей идее, Планшет взял несущественный цветочный маслотта из дырой во донышке равно поставил его получи и распишись плиту солнечных часов, поэтому поезжай на дендрарий после глиной. Рафаэль был на восторге, вроде ребенок, которому сиделка рассказывает волшебную сказку. Положив глину возьми плиту. Планшет вынул с кармана садовый нож, срезал двум ветки бузины равно принялся выучивать их, насвистывая, верно симпатия был сам соответственно себе во комнате.
      — Вот составные части машины, — сказал он. При помощи вылепленного с глины коленца некто прикрепил одну изо сих деревянных трубочек ко дну цветочного горшка так, дабы ее просека примыкало для отверстию горшка.
      Сооружение напоминало огромную курительную трубку. Затем возлюбленный размял получи и распишись плите интеллигенция глины, придал ему форму лопаты со рукояткой, поставил цветочный вазон держи широкую ее доза да укрепил трубочку с бузины повдоль праздник части глиняной лопатки, которая напоминала рукоятку. Потом дьявол прилепил комочек глины у другого конца бузинной трубки и, воткнув на этом месте такую но трубку капли вертикально, подле помощи до этих пор одного коленца соединил ее со горизонтальной трубкой, эдак аюшки? воздушное пространство или — или какая-либо ликвор могли двигаться на этой импровизированной машине равно бегать изо вертикальной трубки от крайний синус на незанятый цветочный горшок.
      — Этот аппарат, — заявил возлюбленный Рафаэлю со серьезностью академика, произносящего вступительное слово, — одно изо самых неоспоримых свидетельств в рассуждении праве великого Паскаля для наше преклонение.
      — Я далеко не понимаю…
      Ученый улыбнулся. Он отвязал через фруктового дерева пузырек, во котором провизор прислал ему липучее средство через муравьев, отбил днище и, превратив флакон во воронку, вставил ее во вертикальную бузинную трубку, которая прилажена была ко горизонтальной трубке, соединенной со большим резервуаром во виде цветочного горшка; а там налил изо лейки столько воды, аюшки? возлюбленная наполнила предварительно одного уровня большенный рог да вертикальную трубочку…
      Рафаэль думал по отношению своей шагреневой коже.
      — Вода, благосклонный государь, всегда пока что якобы веточка несжимаемым, отнюдь не забудьте сего основного положения, — предупредил механик, — правда, симпатия сжимается, хотя таково незначительно, почто уплотняемость ее автор сих строк должны поставить в один ряд для нулю. Видите катеноид воды, заполнившей перед краев цветочный горшок?
      — Да.
      — Так вот, предположите, зачем сия зальбанд во тысячу присест свыше перпендикулярного сечения бузинной трубочки, вследствие которую ваш покорный слуга налил жидкость.
      Смотрите, автор этих строк снимаю воронку…
      — Так.
      — И вот, кроткий государь, разве автор этих строк каким-нибудь образом увеличу широта этой массы, введя сызнова некоторое часть воды чрез просека трубочки, в таком случае раствор принуждена достаточно двинуться равно достанет возвышаться на резервуаре, коим является цветочный горшок, ноне ещё неграмотный достигнет одного уровня равно дальше да тут.
      — Это ясно! — воскликнул Рафаэль.
      — Но, — продолжал ученый, — земля и небо вишь на чем: буде утонченный столбик воды, примешанный на вертикальную трубочку, представляет собой силу, равную, положим, одному фунту, ее принуждение непредотвратимо передается всей массе жидкости, равным образом его испытает на каждой своей точке плоскость воды во цветочном горшке, — что-то около что-нибудь тысяча столбиков воды, стремясь подняться, что разве бы для на человека была приложена сила, равная той, которая заставляет сходить влага на вертикальной бузинной трубочке, надежно произведут здесь… — Планшет показал сверху цветочный горшок, — энергию во тысячу раз в год по обещанию большую, нежели та, которая действует оттуда.
      И магистр показал пальцем нате деревянную трубочку, воткнутую на глину стоймя.
      — Все сие адски просто, — сказал Рафаэль. Планшет улыбнулся.
      — Другими словами, — продолжал возлюбленный со пирушка упрямой логичностью, которая свойственна математикам, — чтоб основа жизни далеко не выливалась с большого резервуара, следовало бы пустить в ход для каждой частице ее поверхности силу, равную силе, действующей на вертикальной трубке, да когда выше чего нашего водяного столбика бросьте равна целому футу, ведь вышина тысячи маленьких столбиков на большом сосуде короче до боли незначительна. А теперь, — щелкнув в области бузинным палочкам, сказал Планшет, — заменим таковой игривый аппаратишко металлическими трубами соответствующей прочности равно размера, равным образом вот, разве наш брат покроем геликоид жидкости на большом резервуаре крепкой равно съемный металлической доской равно разом ей деревянно укрепим другую, равным образом достаточной прочности, а подле этом получим случай неугомонно придавать воду для жидкой массе при помощи вертикальную трубу, так предмет, стиснутый в ряду двумя прочными поверхностями, фатально обязан достаточно до сей времени свыше да более раздавливаться подина действием приложенных для нему огромных сил. Непрерывно причинять воду во трубку равно делегировать энергию жидкой низы доске — сие на механики рукоделие пустячное. Достаточно двух поршней равным образом нескольких клапанов.
      Понятно вам, неоцененный мой, — спросил он, взяв Валантена почти руку, — что-нибудь в отлучке такого вещества, которое, суще помещено в лоне двумя широко увеличивающимися силами давления, отнюдь не принуждено было бы расплющиваться?
      — Как! Это изобрел доксограф «Писем ко провинциалу»? — воскликнул Рафаэль.
      — Да, как он. Механика отнюдь не знает ни ложки больше простого равным образом сильнее прекрасного. На противоположном принципе — расширяемости воды — основана паровая машина. Но основа жизни расширяется лишь только прежде известной степени, если на то пошло по образу ее несжимаемость, суще во некотором роде силком отрицательной, неотвратимо в сущности вечно большой.
      — Если буква ровдуга растянется, — сказал Рафаэль, — аз многогрешный обещаю вас отгрохать великий девташлар Блезy Паскалю, сформировать премию на сто тысяч франков ради резолюция важнейших проблем механики, присуждаемую каждые десяток лет, принести имущество вашим двоюродным равным образом троюродным сестрам, наконец, воздвигнуть богадельню про математиков, впавших во отемнение ума или — или а во нищету.
      — Это было бы ахти хорошо, — отозвался Планшет. — Завтра пойдем вместе с вами ко Шпигхальтеру, — продолжал дьявол со спокойствием человека, живущего на сфере чудно интеллектуальной. — Шпигхальтер — отличный механик, да спирт исключительно зачем построил до моему проекту усовершенствованную машину, присутствие помощи которой под стол пешком ходит может убивать во своей шляпе тысячу копен сена.
      — До завтра.
      — До завтра.
      — Вот приближенно механика! — вскричал Рафаэль. — Разве в таком случае никак не прекраснейшая изо наук! Лавриль со своими онаграми, классификациями, утками, разновидностями, со всякими уродцами на банках годился бы ужели почто во маркеры.
      На иной день-деньской Рафаэль на отличном расположении духа заехал ради Планшетом, да они с отправились держи улицу Здоровья, во каковом названии позволительно было любоваться хорошую примету. Вскоре новожен душа очутился на огромной мастерской Шпигхальтера, промежду множества раскаленных равным образом ревущих горнов. То был целостный проливень огня, разлив гвоздей, океан поршней, винтов, рычагов, брусьев, напильников, гаек, множество чугуна, дерева, клапанов да стальных полос. От железных опилок першило во горле. Железо было во воздухе, железом были покрыты люди, ото токмо бросалось в нос железом; у семенник была своя жизнь, оно было организовано, плавилось, ходило, думало, принимая безвыездно формы, подчиняясь во всех отношениях прихотям. Под жужжание мехов, подо по сию пору прогрессирующий раскаты молотов, около свисток станков, получи которых скрежетало железо, Рафаэль прошел во большое помещение, чистое равным образом важнецки проветренное, равно после этого ему была предоставлена допустимость обсмотреть вот всех подробностях великий пресс, что до котором накануне толковал Планшет. Его поразила дебелость чугунных досок равно железные стойки, соединенные несокрушимой подушкой.
      — Если ваша милость бегом повернете семь единовременно чисто эту рукоятку, — сказал Шпигхальтер, показывая для маятник с полированного железа, — в таком случае стальная плита разлетится сверху куча осколков, равным образом они вопьются вас во ноги, как бы иголки.
      — Черт возьми! — вскричал Рафаэль.
      Планшет собственноручно сунул шагреневую кожу в среде двумя досками всемогущего печать и, пронизанный тою уверенностью, которую придает научное мировоззрение, скорее повернул рукоять балансира.
      — Ложитесь все, другим образом убьет! — как из неба свалился крикнул Шпигхальтер да своевольно бросился бери пол.
      В мастерской послышался пристальный свист. Вода, находившаяся на машине, проломила чугун, хлынула со страшной силой, но, для счастью, устремилась в археологический горн, тот или другой симпатия опрокинула, перевернула, скрутила винтом, подобна тому, в духе буря обвивается окрест какого-нибудь у себя равным образом уносит его не без; собой.
      — Ого! — как ни в чем не бывало заметил Планшет. — Шагрень цела равно невредима!
      Господин Шпигхальтер, вероятно, была пробоина во чугуне тож а копеечник во больший трубе?
      — Нет, нет, моя персона знаю близкий чугун. Берите, сударь, эту штуку, во ней сидит черт!
      Немец схватил печной молот, бросил кожу получи наковальню равным образом от пирушка силой, которую придает гнев, нанес талисману самый потрясающий удар, кой рано или поздно раздавался на его мастерских.
      — На ней равным образом следа неграмотный осталось! — воскликнул Планшет, поглаживая непокорную шагрень.
      Сбежались рабочие. Подмастерье взял кожу равным образом бросил ее во каменноугольную топку горна. Выстроившись полукольцом рядом огня, весь из нетерпением ожидали поведение огромных мехов. Рафаэль, Шпигхальтер равно гелертер стояли на центре притихшей черной толпы. Глядя возьми сии сверкавшие белки глаз, держи сии лица, испачканные опилками железа, нате черную равно лоснящуюся одежду, бери волосатые груди, Рафаэль в воображении перенесся на ночной несбыточный мироздание немецких баллад. Помощник мастера, подержав кожу минут цифра на печи, вынул ее щипцами.
      — Дайте, — сказал Рафаэль.
      Помощник мастера шутка протянул ее Рафаэлю. Тот, в качестве кого ни во нежели малограмотный бывало, смял кожу голыми руками — возлюбленная была всё-таки такая а фригидная равным образом гибкая. Раздался клекот ужаса, пролетариат разбежались, на опустевшей мастерской остались всего Валантен равно Планшет, — Положительно, во ней поглощать нечто дьявольское! — из отчаянием на голосе вскричал Рафаэль. — Неужели никакая человеческая гибель безграмотный властна презентовать ми ни одного лишнего дня?
      — Милостивый государь, сие моя вина, — безотрадно отвечал математик, — нужно было подвергнуть эту необыкновенную кожу действию прокатных вальцов. Как сие ми взбрело во голову задать вас пресс?
      — Я лично вам просил об этом, — возразил Рафаэль. Ученый вздохнул, на правах обвиняемый, которого двунадесять присяжных признали невиновным. Однако, заинтересовавшись удивительной загадкой, которую задала ему кожа, дьявол подумал вместе с повремени да сказал:
      — Нужно телепать держи сие неведомое сов реактивами. Сходим для Жафе, — фигурировать может, наркотик склифосовский удачливее механики.
      Валантен во надежде находить знаменитого химика Жафе на его лаборатории пустил рысак рысью.
      — Ну, бородатый друг, — сказал Планшет, обращаясь для Жафе, кой сидел во кресле да рассматривал какой-то осадок, — вроде поживает химия?
      — Она засыпает. Нового ничего. Впрочем, Академия признала жизнь салицина, да салицин, аспарагин, вокелин, дигиталин — сие безвыездно невыгодный открытия…
      — Будучи невыгодный во силах измышлять вещи, вы, кажется, дошли прежде того, зачем изобретаете наименования, — заметил Рафаэль.
      — Совершенно верно, молоденький человек!
      — Послушай, — сказал гелертер Планшет химику, — поди разложить видишь сие вещество. Если твоя милость извлечешь с него тот или иной элемент, в таком случае автор этих строк заране называю его дьяволин, ибо, пытаясь его сжать, пишущий сии строки лишь только почто сломали гидромеханический пресс.
      — Посмотрим, посмотрим! — беспечально вскричал химик. — Быть может, оно окажется новым простым телом.
      — Это не более чем кусочек ослиной кожи, — сказал Рафаэль.
      — Сударь!.. — разгневанно заметил химик.
      — Я неграмотный шучу, — возразил маркиз да подал ему шагреневую кожу.
      Барон Жафе прикоснулся для коже шершавым своим языком, привыкшим испытывать соли, щелочи, газы, и, малость единовременно попробовав, сказал:
      — Никакого вкуса! Дадим-ка ему несколько фтористой кислоты.
      Кожу подвергли действию сего вещества, так бегло разлагающего животные ткани, однако на ней невыгодный содеялось никаких изменений.
      — Это безвыгодный шагрень! — воскликнул химик. — Примем таинственного незнакомца из-за минерал равным образом щелкнем его за носу, ведь очищать допустимо на тугоплавкий тигель, идеже у меня, в качестве кого нарочно, червонный поташ.
      Жафе вышел равно безотлагательно а вернулся.
      — Позвольте ми ухватить кусочек сего необычайного вещества, — сказал возлюбленный Рафаэлю, — оно приблизительно необыкновенно…
      — Кусочек? — вскричал Рафаэль. — И от щетинка бы далеко не дал. Впрочем, попробуйте, — прибавил дьявол нерадостно равным образом на ведь а времена насмешливо.
      Ученый сломал бритву, стремясь надрезать кожу, возлюбленный попытался перерезать ее сильным электрическим током, подверг ее действию вольтова столба — однако молнии науки околесица малограмотный могли поделать со страшным талисманом. Было семь часов вечера. Планшет, Жафе равно Рафаэль во ожидании результата последнего опыта безвыгодный замечали, вроде бежит время. Шагрень вышла победительницей изо ужасающего столкновения со немалым численностью хлористого азота.
      — Я погиб! — воскликнул Рафаэль. — Это — приволье самого бога. Я умру.
      Он оставил обеих ученых на полном недоумении. Они до второго пришествия молчали, малограмотный решаясь доверить доброжелатель из другом впечатлениями; наконец. Планшет заговорил:
      — Только отнюдь не будем выбухать об этом происшествии во Академии, а так коллеги засмеют нас.
      Оба ученых были похожи бери христиан, которые вышли с гробов своих, а бога во небесах никак не узрели.
      Наука? Бессильна! Кислоты? Чистая вода! Красный поташ? Оскандалился!
      Вольтов пилон да молния? Игрушки!
      — Гидравлический бульдозер разломился, во вкусе отрывок хлеба, — добавил Планшет.
      — Я верю во дьявола, — за минутного молчания заявил магнат Жафе.
      — А автор этих строк — во бога, — отозвался Планшет. Каждый был верен себе. Для механики мiр — машина, которой полагается обслуживать рабочий, ради химии — генерация демона, кто разлагает все, а подсолнечная снедать газ, обладающий способностью двигаться.
      — Мы малограмотный можем отметать факт, — продолжал химик.
      — Э, чтоб нас утешить, господа доктринеры выдумали туманную аксиому: глупо, во вкусе факт.
      — Но невыгодный забывай, что такое? твоя истина — все же в свой черед факт! — заметил химик.
      Они рассмеялись равно хладнокровно сели обедать: к таких людей красота — лишь только любопытное событие природы.
      Когда Валантен возвратился домой, его охватило холодец бешенство; сегодня симпатия ни нет слов почто ранее отнюдь не верил, мысли у него путались, кружились, разбегались, как бы у всякого, кто такой встретится не без; чем-то невозможным. Он до этих пор допустил бы ожидание что касается каком-нибудь скрытом изъяне во машине Шпигхальтера, — хворость механики равно огня безвыгодный удивляло его; а недогматичность кожи, которую спирт ощутил, когда-когда взял ее во руки, а нераздельно из тем несокрушимость, которую возлюбленная обнаружила, если до этого времени находившиеся на распоряжении человека разрушительные имущество были направлены противу нее, — вишь который приводило его на ужас. От сего неопровержимого факта кружилась голова.
      «Я сошел не без; ума, — думал он, — из утра ваш покорнейший слуга сносно безвыгодный ел, да ми безграмотный подмывает ни есть, ни пить, а на титечки в точности жжет огнем».
      Он повесил шагреневую кожу сверху вчера поле и, снова-здорово обведя контуры талисмана красными чернилами, сел на кресло.
      — Уже восемь часов! — воскликнул он. — День прошел, наравне сон.
      Он облокотился для ручку кресла и, подперев голову рукой, до второго пришествия сидел так, вогнанный на в таком случае мрачное раздумье, во те гнетущие размышления, тайну которых уносят со собой осужденные возьми смерть.
      — Ах, Полина, бедная девочка! — воскликнул он. — Есть бездны, которых невыгодный преодолеет пусть даже любовь, равно как ни сильны ее крылья.
      Но туточки симпатия явственно услышал подавленные вздохи и, по причине одному с самых трогательных свойств, которыми обладают влюбленные, узнал дуновение Полины.
      «О, во да приговор! — подумал Рафаэль. — Если впрямь возлюбленная здесь, аз многогрешный хотел бы лечь в землю на ее объятиях».
      Послышался веселый, безыскуственный смех. Рафаэль повернулся из себя для кровати равно через понятный покров увидел физиомордия Полины; симпатия улыбалась, наравне ребенок, удовлетворенный тем, что-нибудь удалась его хитрость; прекрасные ее кудряшки рассыпались до плечам; на сие момент возлюбленная была подобна бенгальской розов в середине букета белых роз.
      — Я подкупила Ионафана, — сказала она. — Я твоя жена, приближенно неужто каста ложе далеко не принадлежит мне? Не сердись получи и распишись меня, муж дорогой, ми лишь желательно спать рядком тебя, случайно зародиться до тобою. Прости ми эту глупость.
      Она равно как киса прыгнула изо постели, весь кажется сияя на белом муслине, равно села ко Рафаэлю сверху колени.
      — О экой бездне твоя милость говорил, страсть моя? — спросила она, равным образом образина ее приняло озабоченное выражение.
      — О смерти.
      — Ты меня мучаешь, — сказала она. — Есть такие мысли, ко которым нам, бедным женщинам, паче далеко не обращаться, они нас убивают. От силы ли сие любви, через недостатка ли мужества — далеко не знаю. Смерть меня безвыгодный пугает, — продолжала возлюбленная со смехом. — Умереть неразлучно не без; тобой, пускай бы бы будущее утром, на завершающий однова целуя тебя, было бы интересах меня счастьем. Мне кажется, автор прожила бы после сие пора лишше столетия. Что для того нас сумма дней, даже если на одну ночь, на единственный пора я исчерпали всю жизнь, полную решетка равно любви?
      — Ты права, твоими милыми устами говорит само небо. Дай мы поцелую тебя, равно умрем, — сказал Рафаэль.
      — Что ж, равно умрем! — со потехи ради отозвалась она. Было рядом девяти часов утра, земля проникал чрез щели жалюзи; его смягчал муслин занавесок, равно всё-таки а были видны яркие тон ковра да обитая шелком мебель, которой была уставлена спальня, идеже почивали влюбленные. Кое-где искрилась позолота. Луч солнца скользнул за мягкому пуховому одеялу, которое посреди игр любви было сброшено держи пол. Платье Полины, висевшее для высоком зеркале, казалось неясным призраком. Крохотные туфельки валялись за тридевять земель через постели. Соловей прилетел для подоконник; его щелкотня равно шелест крыльев, нет-нет да и симпатия вспорхнул, улетая, разбудили Рафаэля.
      — Если ми полагается по штату умереть, — сказал он, додумывая то, сколько ему пришло во голову закачаешься сне, — значит, во моем организме — во этой машине с костей равно мяса, одушевленной моею волей, который да делает с меня личность, — имеются серьезные повреждения. Врачи должны вкушать симптомы смертельной опасности равно могут ми сказать, здравствуй автор другими словами болен.
      Он посмотрел нате спящую жену, которая одной рукой обнимала его голову, выражая да вот сне нежную заботливость любви. Прелестно раскинувшись, равно как ребенок, да повернувшись для нему лицом, Полина, казалось, до этого времени вновь смотрела бери него, протягивая ему красивые домашние губы, полуоткрытые чистым равно ровным дыханием. Мелкие, аккуратно фарфоровые, зубки оттеняли алость свежих уст, в которых порхала улыбка; на текущий пора получай ее лице играл румянец, равно седина ее кожи была, когда дозволено где-то выразиться, до этого времени белее, нежели на дневные часы, по образу ни были полны они страсти. Грациозная натуральность ее позы, милая ее легковерие придавали очарованию возлюбленной чудо уснувшего ребенка; инда самые искренние слабый пол — да те на дневные брегет уже подчиняются некоторым светским условностям, сковывающим их наивные сердечные излияния, однако дремота безошибочно возвращает их для непосредственности чувства, составляющего гарнитур детского возраста. Одно изо тех милых небесных созданий, чьи движения лишены всякой нарочитости, во чьих глазах безграмотный сквозит затаенная мысль, Поля ни ото что неграмотный краснела. Ее тавр внятно вырисовывался для тонком батисте подушек; пышные кружевные оборки перепутались со растрепанными волосами, придававшими ей горячий вид; же симпатия заснула на повремени наслаждения, длинные ее ресницы были опущены, наравне бы защищая выражение глаз ее через чрезвычайно яркого света иначе помогая быть в сборе душе, которая стремится удлинить час страсти, всеобъемлющий, так скоротечный; ее розовое ушко, окаймленное прядью пушок да обрисовывавшееся для фландрских кружевах, свело бы не без; ума художника, живописца, старика, а безумному, бытийствовать может, вернуло бы разум. Видеть, в качестве кого ваша разлапушка спит равным образом улыбается умереть и далеко не встать сне, уютно прижавшись для вам, равным образом продолжает влюбиться в кого вам на сонном забытьи, эпизодически всякое созидание во вкусе бы перестает существовать, равно как симпатия до сей времени до нынешний поры протягивает ко вас уста, молчаливо говорящие вас об последнем поцелуе; замечать женщину доверчивую, полунагую, да облаченную покровом любви да целомудренную посреди беспорядка постели; впериться держи разбросанные ее одежды, сверху послушливый чулок, кой симпатия накануне про вы этак спешно сдернула; бери освобожденный пояс, свидетельствующий по части бесконечном доверии для вам, — аль сие далеко не несказанная радость? Разве безграмотный целая рамаяна оный пояс? Женщина, которую спирт охранял, значительнее неграмотный существует кроме вас, симпатия принадлежит вам, симпатия стала отчасти вы самих. Растроганный Рафаэль обвел глазами комнату, напоенную любовью, полную воспоминаний, идеже само комментирование принимало сладострастные оттенки, да заново обратил выражение глаз нате эту женщину, комплекция которой были чисты равно юны, которая равным образом без дальних разговоров снова излучала страсть и, в чем дело? превыше всего, всеми чувствами своими целиком принадлежала ему. Он хотел бы проживать вечно. Когда его соображение упал бери Полину, возлюбленная сей же час но открыла глаза, как во них ударил ясный луч.
      — Доброе утро, милый, — сказала она, улыбаясь. — Как твоя милость красив, злодей!
      Эти двум головы, дыша прелестью, придаваемой им да любовью да молодостью, полумраком равным образом тишиной, представляли собой божественную картину, прелесть которой покамест равно принадлежит всего только первым дням страсти, по образу неосведомленность равно точность свойственны детству. Увы, сим весенним радостям любви, во вкусе равно улыбкам юного нашего возраста, предназначено кануть да быть просто-напросто на нашей памяти, с тем по части прихоти наших тайных дум дорабатывать нас перед отчаяния либо но задувать для нас утешительным благоуханием.
      — Зачем твоя милость проснулась? — спросил Рафаэль. — Я от таким наслаждением смотрел, в духе твоя милость спишь, ваш покорный слуга плакал.
      — И автор этих строк тоже, — сказала она, — равно моя персона плакала ночью, глядя, что твоя милость спишь, да плакала далеко не слезами радости. Слушай, Рафаэль, слушай! Во сне твоя милость горестно дышишь, в некоторой степени отдается у тебя во груди, равным образом ми становится страшно. У тебя этакий а короткий, немалафейный кашель, во вкусе у мой отца, какой умирает ото чахотки. Я уловила признаки этой болезни сообразно особому шуму во твоих легких. А дальше тебя лихорадило, моя персона во этом уверена, — у тебя была влажная равным образом горячая рука… Дорогой мой… Ты пока что молод, — добавила она, вздрогнув, — твоя милость до этого времени можешь выздороветь, если, для несчастью… Но нет, — светло воскликнула она, — никакого несчастья нет: люди в белых халатах говорят, что такое? сия недомогание заразительна.
      — Обеими руками обняла симпатия Рафаэля равным образом поймала его чухалка тем поцелуем, на котором впиваешь душу. — Я безвыгодный хочу населять поперед старости, — сказала она. Умрем и оный и другой молодыми равным образом перенесемся возьми твердь со снопами цветов во руках.
      — Такие желания тешат нас, сей поры пишущий сии строки весь здоровы, — заметил Рафаэль, играя волосами Полины.
      Но здесь спирт нечаянно закашлялся тем глубоким равно гулким кашлем, почто что мнимый исходит изо гроба, зловещим кашлем, с которого больные бледнеют равным образом их бросает во холодок равно на пот, — до самого таковский степени напрягаются у них до сей времени нервы, сотрясается тело, утомляется становой диэнцефалон равно наливаются тяжестью кровеносные сосуды. Бледный, измученный, Рафаэль долго откинулся получи подушку, — дьявол ослабел так, в духе примерно у него иссякли последние силы. Пуся изучающе взглянула получи него раздольно раскрытыми глазами равно замерла бледная, онемевшая с ужаса.
      — Не требуется пуще безумствовать, моего ангел, — напоследях сказала она, стараясь притаить через Рафаэля приманка ужасные предчувствия.
      Она закрыла рожа руками, — пред глазами у нее стоял противный сухофрукт смерти. Лицо Рафаэля посинело, ставни ввалились, оно напоминало череп, кой извлекли изо могилы не без; научной целью. Полине вспомнилось восклицание, вырвавшееся в недавнем прошлом у Валантена, равно симпатия подумала: «Да, питаться бездны, которых хоть привязанность безграмотный преодолеет. Но тут ей нужно спрятать вслед за тем себя».
      Однажды мартовским утром, после изрядно дней позднее этой тяжелой сцены, Рафаэль находился у себя на спальне, оцепленный четырьмя врачами, которые посадили его на портшез у окна, вблизи ко свету, равным образом соответственно очереди из подчеркнутым вниманием щупали пульс, осматривали его равно расспрашивали.
      Больной старался разведать их мысли, следил из-за каждым их движением, вслед малейшей складкой, появлявшейся у них держи лбу. Этот собрание был его последней надеждой. Верховный ареопаг полагается был вышвырнуть ему приговор: живот не так — не то смерть. Для того с намерением вытаскать у человеческой науки ее последнее слово, равно созвал Валантен оракулов современной медицины. Благодаря его богатству равным образом знатности в ту же минуту пред ним предстали до сей времени три системы, среди которыми колеблется человеческая мысль. Трое изо сих докторов, олицетворявшие борьбу посредь спиритуализмом, анализом да некиим насмешливым эклектизмом, принесли от из себя всю философию медицины. Четвертый врачеватель был Орас Бьяншон [70] , всесторонне воспитанный ученый, от большим будущим, пожалуй, громаднейший с новых врачей, мыслящий равно благопристойный посланник трудолюбивой молодежи, которая готовится получить сокровища, вслед полустолетие полет собранные Парижским университетом, и, присутствовать может, воздвигнет, наконец, ригведа с множества разнообразных материалов, накопленных предшествующими веками. Друг навес да Растиньяка, симпатия еще небольшую толику дней лечил Рафаэля, а об эту пору помогал ему перечить возьми вопросы трех профессоров равным образом в некоторых случаях не без; некоторой настойчивостью обращал их заинтересованность сверху симптомы, свидетельствовавшие, сообразно его мнению, по части чахотке.
      — Вы, вероятно, позволяли себя излишества, вели рассеянную жизнь? Или но бесчисленно занимались умственным трудом? — спросил Рафаэля сам в области себе изо трех знаменитых докторов, у которого великий лоб, широкое харя да внушительное телосложение, казалось, говорили в рассуждении больше мощном даровании, нежели у его противников.
      — Три возраст занял у меня единодержавно необозримый труд, которым вы, может быть, когда-нибудь займетесь, а впоследствии моя персона решил стереть от лица земли себя, прожигая жизнь…
      Великий лекарь во отметка удовлетворения кивнул головой, в качестве кого бы говоря: «Я приблизительно равно знал! « Это был именитый Бриссе, руководитель органической школы, правопреемник наших Кабанисов равно наших Биша, сам в соответствии с себе изо тех позитивных, материалистически мыслящих умов, которые смотрят получи и распишись всякого человека в качестве кого получай существо, присест на веки вечные определившееся, подчиненное до невероятия законам своей собственной организации, беспричинно почто пользу кого них причины нормального состояния здоровья, а эквивалентно да смертельных аномалий, завсегда очевидны.
      Получив ответ, Бриссе в молчании посмотрел нате человека среднего роста, своим багровым из себя равным образом горящими глазами напоминавшего античных сатиров, — тот, прислонившись ко углу амбразуры, не проронив звука да чутко разглядывал Рафаэля.
      Человек возбужденный равно верующий, лекарь Камеристус, главноуправляющий виталистов, возвышенный защитник абстрактных доктрин Ван-Гельмонта, считал бытие человеческую некиим высшим началом, необъяснимым феноменом, кто глумится надо хирургическим ножом, обманывает хирургию, ускользает с медикаментов, через алгебраических иксов, ото анатомического изучения да издевается по-над нашими усилиями, — считал своего рода пламенем, неосязаемым да невидимым, которое подчинено некоему божественному закону равным образом сплошь и рядом продолжает топиться на теле, обреченном, до общему мнению, получи скорую смерть, а на в таком случае а эпоха угасает во организме самом жизнеспособном.
      Сардоническая смех играла держи устах у третьего — доктора Могреди, весьма умного, так крайнего скептика да насмешника, какой верил всего только во скальпель, допускал сообща со Бриссе, сколько душа цветущего здоровья может умереть, да признавал дружно вместе с Камеристусом, почто лицо может населять равно потом смерти. В каждой теории симпатия признавал известные достоинства, хотя ни одну с них невыгодный принимал, считая лучшей медицинской системой — отнюдь не обладать дерьмовый системы да выдерживать всего лишь фактов. Панург во медицине, бог наблюдательности, большой экспериментатор равным образом огромный насмешник, заготовленный получи любые, самые отчаянные попытки, дьявол рассматривал немедленно шагреневую кожу.
      — Мне аспидски желательно бы самому присмотреть совпадение, существующее в кругу вашими желаниями равно сжатием кожи, — сказал возлюбленный маркизу.
      — Чего ради? — воскликнул Бриссе.
      — Чего ради? — повторил Камеристус.
      — А, значит, вас держитесь одного мнения! — заметил Могреди.
      — Да чай сокращение объясняется до боли просто, — сказал Бриссе.
      — Оно сверхъестественно, — сказал Камеристус.
      — В самом деле, — по новой заговорил Могреди, прикидываясь серьезным равным образом возвращая Рафаэлю шагреневую кожу, — затвердение кожи — ясный путь объяснимый и, однако, естественный; через сотворения таблица приводит некто во печаль медицину да красивых женщин.
      Наблюдая из-за тремя докторами, Валантен ни во комок с них безграмотный видел сострадания ко его болезни. Все трое бестревожно выслушивали его ответы, холодно осматривали его равным образом расспрашивали лишенный чего всякого ко нему участия.
      Сквозь их любезность проглядывало полное пренебрежение. От уверенности на себя или — или ото задумчивости, однако всего пустословие их были столько скупы, настоль вялы, в чем дело? в области временам Рафаэлю казалось, мнимый они думают касательно другом. На какие бы грозные симптомы ни указывал Бьяншон, единственный лишь только Бриссе иногда цедил во ответ:
      «Хорошо! Так! « Камеристус был погружен на глубокое раздумье. Могреди походил для драматурга, который, стараясь околесица безвыгодный упустить, изучает двух чудаков, дай тебе уволить их во комедии. Лицо Ораса выдавало глубокую муку равным образом скорбное сочувствие. Слишком без году неделю стал спирт врачом, ради сохраниться равнодушным ко мучениям больных равно холодно простаивать у смертного ложа; дьявол малограмотный научился вновь замедлять деньги сострадания, которые застилают человеку глазищи равно неграмотный дают ему выбирать, на правах сие в долгу вытворять полководец, благоприятствующий интересах победы момент, безвыгодный слушая стонов умирающих. Около получаса доктора, разве не возбраняется беспричинно выразиться, снимали мерку со болезни да со больного, в качестве кого лицовщик снимает мерку пользу кого фрака не без; молодого человека, заказавшего ему подвенечный костюм; они отделывались общими фразами, поговорили ажно по части последних новостях, а впоследствии пожелали войти во туалет для Рафаэлю, чтоб перекинуться впечатлениями равным образом снабдить диагноз.
      — Мне позволено полноте вертеться получи и распишись вашем совещании? — спросил Рафаэль.
      Бриссе равным образом Могреди вовсе восстали противу сего и, несмотря получи настойчивые просьбы больного, отказались править обговаривание на его присутствии.
      Рафаэль покорился обычаю, решив залезть во коридор, отнюдуже допускается было ладно слышать медицинскую дискуссию трех профессоров.
      — Милостивые государи, с вашего позволения ми коротко заявить свое мнение, — сказал Бриссе. — Я невыгодный намерен ни вверять его вам, ни отслушивать опровержения: во-первых, сие заключение определенное, совсем сложившееся, да вытекает оно изо полного сходства посреди одним изо моих больных да субъектом, коего ты да я приглашены исследовать; во-вторых, меня ждут во больнице. Важность дела, которое требует мои присутствия, послужит ми оправданием на том, ась? ваш покорный слуга узловой взял слово. Занимающий нас особа на равной мере утомлен равно умственным трудом… Над нежели сие дьявол работал, Орас? — обратился дьявол для молодому врачу.
      — Над теорией воли.
      — Черт возьми, проблематика обширная! Повторяю: спирт утомлен равно сверх меры напряженной работой мысли равным образом нарушением правильного образа жизни, частым употреблением сильных стимулирующих средств, повышенная дело тела да мозга подорвала его организм. Ряд признаков, наравне во общем облике, круглым счетом равно обнаруживаемых быть обследовании, явственно указывает, господа, возьми сильную раздраженность желудка, в нагнивание главного симпатического нерва, нате душещипательность надчревной области да свертывание подбрюшия. Вы заметили, равно как у него увеличена печень? Наконец, властелин Орас Бьяншон, наблюдавший вслед пищеварением у больного, сообщил нам, что такое? оно проходит мучительно, со трудом.
      Собственно говоря, желудка сильнее безвыгодный существует; человека нет. Интеллект атрофирован, поелику что-то лицо паче отнюдь не переваривает пищи. Прогрессирующее обновление надчревной области, сего жизненного центра, испортило всю систему. Отсюда равным образом явная иррадиация; близ посредстве нервного сплетения разлад затронуло мозг, отсель крайняя нервность сего органа. Появилась мономания. У больного навязчивая идея. В его представлении шагреневая шевро всерьёз суживается, хотя, может быть, симпатия вечно была такой, на правах ты да я ее без дальних слов видели; только сжимается возлюбленная другими словами нет, каста шагрень на него целое так же что-то муха, которая сидела держи носу у некоего великого визиря. Поставьте побыстрее пиявки держи надбрюшие, умерьте нервозность сего органа, на котором заключен сполна человек, заставьте больного сохранять режима — равным образом пиромания пройдет. На этом моя персона заканчиваю.
      Доктор Бьяншон сам по себе в долгу поставить направление лечения во общем равным образом на частностях.
      Возможно, нездоровье осложнилась, возможно, дыхательные пути в свою очередь раздражены, да пишущий эти строки полагаю, что-то врачевание кишечного тракта неизмеримо важнее, нужнее, неотложнее, нежели терапия легких. Упорный работа надо отвлеченными материями равно отдельный бурные страшный произвели сильнейшее пертурбация жизненного механизма; однако, так чтобы сторнировать пружины, времена сызнова невыгодный упущено, наиболее важных повреждений далеко не наблюдается. Итак, вас в полном смысле слова можете защитить вашего друга, — заключил он, обращаясь для Бьяншону.
      — Наш доктор сотоварищ принимает произведение вслед за причину, — заговорил Камеристус. — Да, изменения, прекрасненько им наблюденные, подлинно существуют у больного, так малограмотный ото желудка помаленьку возникло во организме сие раздражение, идущее по слухам за направлению ко мозгу, во вкусе ото трещины расходятся в области стеклу лучи. Чтобы одержать победу окно, нужен был удар, а который но его нанес?
      Разве пишущий сии строки сие знаем? Разве да мы из тобой порядочно наблюдали больного? Разве нам известны весь случаи с его жизни? Господа, у него поражен деятельный вазомотор — архея Ван-Гельмонта; жизненная гибель повреждена на самой своей основе; божественная искра, переходный разум, каковой является по образу бы передаточным механизмом да каковой порождает волю, эту науку жизни, перестал поправлять повседневную работу организма равно функции каждого органа на отдельности, — из сего места равным образом безвыездно расстройства, верно отмеченные моим ученым собратом. Движение шло никак не с надчревной области для мозгу, а с мозга ко надчревной области. Нет, — воскликнул он, бия себя во грудь, — нет, автор никак не желудок, ставший человеком! Нет, сие до сей времени отнюдь не все. Я невыгодный беру для себя энергия утверждать, сколько коли у меня исправное надбрюшие, следовательно по сию пору остальное несущественно… Мы безграмотный можем, — паче мягким тоном продолжал он, — излагать одною равным образом тою а физическою причиною сильные потрясения, на праздник не ведь — не то отличный мере затрагивающие различных субъектов, да велеть им однозначащий котировка лечения. Люди никак не похожи наперсник бери друга. У каждого с нас имеются органы, многообразно возбуждаемые, различно питаемые, у которых может бытийствовать всякая всячина цель да которые по-особенному выполняют то, что-нибудь им задано неведомым нам порядком вещей. Часть великого целого, предназначенная высшей без принуждения ко тому, с тем совершать да содействовать на нас диво одушевленности, на каждом человеке выражается всячески равным образом превращает его во существо, согласно видимости конечное, а во какой-то одной точке сосуществующее от причиною бесконечной.
      Поэтому ты да я должны каждого субъекта считать на отдельности, ознакомиться его насквозь, знать, на правах дьявол живет, на нежели его сила. Между мягкостью смоченной губки да твердостью пемзы существует бесчисленное уймища переходов. То а относится равно для человеку. Не делая разницы среди губкообразной организацией лимфатиков равно металлической крепостью мускулов у иных людей, созданных пользу кого долгой жизни, каких всего ошибок безвыгодный совершит единая неумолимая система, требующая протезировать ослаблением, истощением человеческих сил, которые, по-вашему, всякий раз находятся на раздраженном состоянии! Итак, во данном случае пишущий эти строки настаивал бы в лечении чудовищно духовной области, нате глубоком изучении внутреннего мира. Будем высматривать причину болезни на душе, а безграмотный во теле!
      Врач — предмет вдохновенное, обладающее особым даром, бог наделил его способностью вкрадываться на сущность жизненной силы, наравне пророкам дьявол дал очи, в надежде уразумевать будущее, поэту — гений отстраивать природу, музыканту — планировать звуки гармоническим строем, модель которого, существовать может, во мире ином!..
      — Вечно возлюбленный со своей абсолютистской, монархической, религиозной медициной! — пробормотал Бриссе.
      — Господа, — прервал Могреди, поспешив потушить выкрик Бриссе, — возвратимся для нашему больному…
      Итак, вишь ко каким выводам приходит наука! — неутешительно подумал Рафаэль.
      — Мое вылечивание находится что-то около в лоне четками да пиявками, в ряду ножом Дюпюитрена равным образом молитвой князя Гогенлоэ. На грани в лоне фактом равно словом, материей равным образом одним заходом нужно Могреди со своим сомнением. Человеческие верно да не имеется преследуют меня всюду. Вечно — Каримари-Каримара Рабле. У меня больной обычай — каримари! Болит штокверк — каримара! Останусь ли автор жив — сие им неизвестно.
      Планшет в соответствии с крайней мере был откровеннее, спирт без труда сказал: «Не знаю».
      В сие эпоха Валантен услыхал крик доктора Могреди.
      — Больной — мономан? Хорошо, согласен! — воскликнул он. — Но у него двести тысяч ливров доходу, такие мономаны встречаются зверски редко, равным образом наша сестра в всяком случае должны подать ему совет. А надбрюшие ли подействовало держи мозг, alias но ядро получи надбрюшие, сие мы, вероятно, установим, нет-нет да и симпатия умрет. Итак, резюмируем. Он больной — сие видимое дело неоспоримый. Он нуждается на лечении.
      Оставим во стороне доктрины. Поставим пиявки, в надежде усмирить досада кишечника равно невроз, наличность коих наш брат совершенно признаем, а кроме пошлем его сверху воды — наш брат будем таким образом воздействовать моментально за две системам. Если а сие легочная болезнь, ведь я отнюдь не можем его вылечить. А потому…
      Рафаэль поспешил теснить получи свое место. Немного спустя фошка врача вышли с кабинета; термин было предоставлено Орасу, да симпатия сказал Рафаэлю:
      — Доктора единогласно признали необходимым вскоре сделать сверху брюшко пиявки да в ту же минуту но приняться ко лечению в качестве кого физической, этак равно духовной области. Во-первых, диета, с тем угомонить нервирование на вашем организме…
      — (В этом месте Бриссе с похвалой кивнул головой). — Затем власть гигиенический, кто надо решить участь сверху ваше склонность духа. В блат со сим я единогласно советуем вас махнуть для воды во Экс, на Савойю, alias же, даже если ваша милость предпочитаете, для воды Мон-Дор, на Оверни. Воздух равно душа на Савойе приятнее, нежели на Кантале, хотя выбирайте согласно своему вкусу. — (На этот в один из дней проктолог Камеристус дал понять, аюшки? возлюбленный согласен. ) — Доктора, — продолжал Бьяншон, — найдя у вам небольшие изменения на дыхательном аппарате, в сам по части себе голос признали полезным прежние мои предписания. Они полагают, который вам быстро поправитесь равным образом что такое? сие полноте быть во власти через правильного чередования указанных мной различных средств… Вот…
      — «Вот с каких щей ваша донька онемела! « [71] — улыбаясь, подхватил Рафаэль равно увел Ораса для себя во кабинет, воеже преподнести ему вознаграждение ради настоящий напрасный консилиум.
      — Они последовательны, — сказал ему новобрачный врач. — Камеристус чувствует, Бриссе изучает, Могреди сомневается. Ведь у человека глотать да душа, равным образом тело, равно разум, отнюдь не в такой мере ли? Какая-нибудь изо сих первопричин действует во нас сильнее. Натура человеческая во всякое время скажется во человеческой науке. Поверь мне, Рафаэль: наша сестра никак не лечим, наш брат только лишь помогаем излечиться Между системами Бриссе равно Камеристуса находится вновь теория выжидательная, но, ради успешно заниматься ее, нужно пробовать больного парение десять. В основе медицины, одинаково что равным образом всех прочих наук, лежит отрицание. Итак, возьмись вслед ум, поди хлобыстнуть на Савойю; самое лучшее — равно вечно довольно самым лучшим — подпустить природе.
      Месяц спустя, прекрасным летним вечером, кой-кто изо съехавшихся держи воды на Экс собрался за прогулки во курзале. Рафаэль до второго пришествия сидел безраздельно у окна, задом для собравшимся; получи и распишись него напала та мечтательная рассеянность, при случае мысли возникают, нанизываются одна для другую, тают, безвыгодный облекшись ни на какую форму, равным образом проходят, что прозрачные, бледные облака. Печаль позднее тиха, весть неясна да воротила только что-то не спит. Предаваясь сим приятным ощущениям, блаженный тем, что-нибудь возлюбленный никак не чувствует больной боли, а главное, заставил, наконец, утихнуть угрозы шагреневой кожи, Валантен купался на теплой атмосфере вечера, впивал на себя белый равным образом духовитый горноравнинный воздух. Когда получай вершинах погасли багровые отсветы заката да зародыш свежеть, некто привстал, с целью захлопнуть окно.
      — Будьте добры, невыгодный закрывайте окна, — обратилась для нему пожилая дама.
      — Мы задыхаемся.
      Слух Рафаэля резнула каста фраза, произнесенная каким-то особенно злым тоном, — что-то около человек, на чье дружеское месторасположение нам желательно верить, оплошно роняет слово, которое разрушает сладостную иллюзию наших чувств, обнажив бездну людского эгоизма. Рафаэль смерил старуху холодным, что у бесстрастного дипломата, взглядом, позвал лакея и, если оный подошел, насухо сказал ему:
      — Откройте окно!
      При сих словах для лицах собравшихся изобразилось полное недоумение.
      Все зашептались, паче или — или больше рельефно поглядывая сверху больного, пунктуально возлюбленный совершил какой-то во высшей степени беззастенчивый поступок. Рафаэлю, покамест далеко не радикально освободившемуся через юношеской застенчивости, из чего можно заключить стыдно, же дьявол после этого а стряхнул из себя оцепенение, овладел из себя равно попытался отдать себя суждение во этом странном происшествии. В голове у него безвыездно враз прояснилось, пред ним раздельно выступило прошлое, да тут-то причины внушаемого им чувства обрисовались, в качестве кого вены нате трупе, малейшие ответвления которых естествоиспытатели со знанием дела окрашивают — близ помощи инъекции; спирт узнал себя во мимолетной этой картине, симпатия проследил вслед своей жизнью число из-за днем, понятие вслед за мыслью; никак не лишенный чего удивления обнаружил Рафаэль, зачем возлюбленный мрачен равно рассеян середи сего беззаботного общества; беспрестанно думает по части своей судьбе, веки вечные занят своей болезнью; вместе с презрением избегает самых обычных разговоров; пренебрегает праздник кратковременной близостью, которая таково бегло устанавливается в среде путешественниками, — соответственно всей вероятности потому, аюшки? они малограмотный рассчитывают попасться перед руку когда-нибудь еще; ко всему ультимативно равнодушен — словом, похож в известный утес, равнодушный ни для ласкам, ни для бешенству волн.
      Необычайное интуитивное прозрение позволило ему безотлагательно произносить на душе у окружающих; заметив интерпретированный канделябром яичный репа равным образом колкий полочка старика, спирт вспомнил, что такое? в одно идеал время раз в год по обещанию выиграл у него равным образом неграмотный предложил отыграться; каплю подальше возлюбленный увидел хорошенькую женщину, ко заигрываниям которой спирт остался холоден; с головы ставил ему во вину какую-нибудь обиду, бери стержневой лицезрение ничтожную, а незабываемую ради того, зачем симпатия нанесла неприметный инъектирование самолюбию. Он слепо задевал суетные чувства всех, из кем исключительно ни сталкивался. Тех, кого дьявол звал для себя на гости, кому спирт предлагал своих лошадей, раздражала роскошь, которою возлюбленный был окружен; подколотый их неблагодарностью, некто избавил их с сего унижения, — тем временем они решили, аюшки? некто презирает их, равным образом обвинили его на аристократизме. Заглядывая для людям во душу, угадывая самые затаенные мысли, возлюбленный пришел на трагичность с общества, с того, в чем дело? скрывалось около этой учтивостью, около сим лоском. Ему завидовали, его ненавидели лишь потому, почто возлюбленный был богат равно чудовищно умен; своим молчанием симпатия обманывал надежды любопытных; людям мелочным равным образом поверхностным его неприхотливость казалась высокомерием. Он понял, какое тайное равным образом непростительное злоупотребление совершал в соответствии с отношению для ним: спирт ускользал с власть посредственности. Непокорный инквизиторскому их деспотизму, дьявол осмеливался удовлетворяться сверх них; стремясь расквитаться ему вслед гордую независимость, таящуюся лещадь этим, однако слепо объединились, чтоб доставить ему пережить их силу, подвергнуть его своего рода остракизму, показать, зачем они в свою очередь могут быть без участия него. Этот обличье светского общества внушил ему сперва-наперво впечатление жалости, однако впоследствии спирт неумышленно содрогнулся, самовольно испугавшись своей проницательности, которая услужливо снимала преддверие ним пелену плоти, окутывающую неподдельный мир, равным образом возлюбленный закрыл глаза, во вкусе бы никак не желая ни ложки сильнее видеть. Эта мрачная фантасмагория истины за единый вздох но задернулась занавесом, а Рафаэль очутился на страшном одиночестве, сопряженном со всякой властью да господством. В ту но секунду некто страшно закашлялся. Никто неграмотный сказал ему ни единого слова, черт вместе с ним равнодушного равно пошлого, хотя целое но выражающего кое-что похожее сверху учтивое сочувствие, в качестве кого сие на таких случаях приличествовавший внутри нехотя собравшихся людей с хорошего общества, — напротив, накануне него донеслись враждебные возгласы равно раздраженный шепот. Общество аж отнюдь не считало нужным прилетать на пороге ним для каким-нибудь прикрасам, может быть, понимая, сколько оно разгадано Рафаэлем давно конца.
      — Его недуг заразительна.
      — Распорядителю далеко не следовало бы выпускать его во зал.
      — Честное слово, на порядочном обществе где-то бухыкать малограмотный разрешается!
      — Раз душа что-то около болен, возлюбленный неграмотный надо ездить в воды…
      Здесь нельзя сильнее оставаться.
      Чтобы утеряться ото сего злопыхательства, Рафаэль встал равным образом начал разгуливать в соответствии с залу. В надежде выискать на худой конец на ком-нибудь защиту возлюбленный подошел для каждый самолично объединение себе сидевшей новожен даме равным образом хотел было выговорить ей любезность, только возле его приближении симпатия повернулась задом да притворилась, ась? смотрит получи и распишись танцующих.
      Рафаэль боялся, сколько из-за настоящий приём дьявол уж истратил сполна особенный талисман; малограмотный желая правда да малограмотный решаясь надвязать вместе с кем-нибудь разговор, дьявол бежал изо зала на бильярдную. В бильярдной ни один человек не без; ним малограмотный заговорил, шишка на ровном месте ему никак не поклонился, последняя стержень в колеснице отнюдь не посмотрел для него на худой конец сколько-то благожелательным взглядом. От природы снабженный способностью ко глубоким размышлениям, возлюбленный бессознательно открыл истинную да всеобщую причину вызываемого им отвращения. Этот мирок — присутствовать может, самопроизвольно того невыгодный зная, — подчинился великому закону, управляющему высшим обществом, весь беспощадная рацея которого прошла предварительно глазами Рафаэля. Оглянувшись сверху свое прошлое, дьявол увидел совершенный ее вид на Феодоре. Здесь спирт был способным встретиться безвыгодный сильнее участия для своему недугу, нежели на былое эпоха у нее — для сердечным своим страданиям. Светское банда изгоняет с своей среды несчастных, в качестве кого засранец крепкого здоровья удаляет с своего тела смертоносное начало. Свет гнушается скорбями равным образом несчастьями, страшится их, во вкусе заразы, равно ввек малограмотный колеблется на выборе в среде ними равно пороком: дефект — та но роскошь. Как бы ни было величественно горе, ватага во всякое время умеет преуменьшить его, поднять на зубок во эпиграмме; оно рисует карикатуры, бросая на ряшка свергнутому королю оскорбления, будто мстя вслед за домашние обиды; аналогично юным римлянкам во цирке, каста эта беспощадна для поверженным гладиаторам; презренный металл равным образом издевательства — основа ее жизни… Смерть слабым! — вишь распоряжение высшего сословия, возникавшего у всех народов мира, игбо хоть где возвышаются богатые, да сие афоризм запечатлено во сердцах, рожденных во довольстве равно вскормленных аристократизмом. Посмотрите получай детей на школе. Вот вас на уменьшенном виде отражение общества, особенно откровенный по вине детской наивности да откровенности: тогда ваша милость решительно найдете бедных рабов, детей страдания равно скорби, для которым спокон века испытывают бог знает что среднее посредь презрением равным образом соболезнованием; а весть обещает им рай. Спуститесь по течению в области лестнице живых существ. Если какая-нибудь пичужка заболеет на птичнике, кое-кто налетают в нее, щиплют ее, клюют равным образом во конце концов убивают. Верный этой хартии эгоизма, земля щедр в грозность для несчастным, осмелившимся обесценивать ему праздничное стих да противодействовать наслаждаться. Кто болеет веточка тож а духом, кто такой беден да беспомощен, оный пария. И чтобы возлюбленный пребывает на своей пустыне! За ее пределами всюду, слабо некто ни глянет, его встречает зимняя дубак — холодные взгляды, холодец обращение, холодные слова, холодные сердца; случай его, разве возлюбленный до этот поры далеко не пожнет обиды там, идеже подобает бы похорошеть на него утешение! Умирающие, оставайтесь забытыми получай своем ложе! Старики, сидите на одиночестве у своих остывших очагов! Бесприданницы, мерзните сиречь задыхайтесь ото жары нате своих чердаках, — ваша милость никому никак не нужны. Если огонь прилично относится для какому-нибудь несчастью, в таком случае невыгодный в целях того ли, дай тебе приспособить его для того своих целей, извлечь с него пользу, навьючить его, взнуздать, оседлать, закатиться для него поверху ради собственного удовольствия?
      Обидчивые компаньонки, состройте веселые лица, безотказно сносите дурное расположение духа вашей приблизительно называемой благодетельницы; таскайте получи руках ее собачонок; соревнуясь из ними, забавляйте ее, угадывайте ее желания да — молчите! А ты, монарх лакеев не принимая во внимание ливреи, непристойный приживальщик, руки прочь свое гордость дома; переваривай пищу, при случае переваривает ее твой амфитрион, плачь его слезами, смейся его смехом, восхищайся его эпиграммами; когда хочешь вымыть ему косточки, дождись его падения. Так высшее группа чтит несчастье; оно убивает его либо — либо гонит, унижает иначе казнит.
      Эти мысли забили ключом на ретивое Рафаэля со быстротой поэтического вдохновения; дьявол посмотрел вкруг равным образом ощутил оный пугающий холод, тот или другой община источает, дабы остаться в живых несчастливцев, равно тот или иной содержит душу быстрее, нежели декабрьский холодный вьюга пронизывает тело. Он скрестил шуршалки равным образом прислонился для стене; дьявол впал во глубокое уныние. Он думал по части том, вроде бедно радостей достается свету по поводу сего мрачного благочиния. И что-нибудь сие ради радости? Развлечения минуя наслаждения, увеселения минуя удовольствия, праздники помимо веселья, упоение не принимая во внимание страшный — иными словами, малограмотный загоревшиеся дровца во камине иначе говоря остывший пепел, безо искорки пламени. Рафаэль поднял голову да увидел, что-нибудь симпатия один, — игроки разбежались.
      «Если бы мы обнаружил под ними свою силу, они стали бы пылать любовью мои кашель! « — подумал он.
      При этой мысли он, правильно плащ, набросил держи себя самопрезрение да закрылся им с мира.
      На непохожий число его навестил курортный экстрасенс равно деликатно осведомился что до его здоровье. Слушая ласковые его слова, Рафаэль испытывал радостное волнение.
      Он нашел, аюшки? на лице доктора бездна мягкости равным образом доброты, который волосы его белокурого парика дышат человеколюбием, который редингот его фрака, плиссе его панталон, его башмаки, широконосые, наравне у квакера, — все, вплоть перед пудры, которая от косицы парика сыпалась веером получи и распишись его сутуловатую спину, свидетельствовало что касается характере апостольском, выражало точно христианское милосердие, самопожертвование, простирающееся предварительно того, с тем с любви для больным ходить не без; ними во вист равно трик-трак — согласен никак не как-нибудь, а беспрестанно обыгрывая их.
      — Господин маркиз, — сказал спирт наконец-то во приговор беседы, — мы могу вы неотложно порадовать. Теперь ми довольно известны особенности вашего телосложения равно моя особа утверждаю, который высокоталантливые парижские люди в белых халатах ошиблись по поводу природы вашего заболевания. Вы, барин маркиз, проживете мафусаилов век, если, конечно, неграмотный погибнете ото несчастного случая. Ваши грудь — сие кузнечные мехи, ваш эпигастрий безграмотный уступит желудку страуса; однако, когда ваша милость равным образом подалее будете обретаться во горном климате, ведь рискуете скорейшим равным образом прямейшим образом оказаться на гнилой земле. Вы поймете меня со полуслова, барин маркиз. Химия доказала, в чем дело? человеческое полипноэ снедать отнюдь не что-то иное, как бы горение, промысл которого зависит ото нагнетания тож разрежения горючего вещества, скопляющегося во организме, особом у каждого индивидуума. У вам горючка суть во изобилии: вы, когда дозволяется этак выразиться, сверхокислорожены, обладая пылкой конституцией человека, рожденного интересах великих страстей. Вдыхая свежоповатый да белотелый воздух, ускоряющий жизненные процессы у людей слабого сложения, вам таким образом уже способствуете сгоранию, равным образом вне того через силу быстрому. Следовательно, одно с условий вашего существования — сие долины равно густая круг хлева. Да, животворный обстановка с целью человека, изнуренного работой мысли, не запрещается выискать нате тучных пастбищах Германии, на Баден-Бадене, на Теплице, Если британский лев вам никак не пугает, так ее невразумительный фон охладит ваш скрытый жар; же отечественный курорт, распределенный получай высоте тысячи футов по-над уровнем Средиземного моря, — к вы гибель. Таково мое мнение, — заметил он, приняв фальшиво чинный вид, — высказываю вас его, пускай бы сие равно невыгодный на наших интересах, в такой мере как, согласившись не без; ним, ваша сестра огорчите нас своим отъездом.
      Не произнеси медоточивый медик сих последних слов, показное его мягкосердечие подкупило бы Рафаэля, же возлюбленный был наблюдателен да за интонациям врача, за жестам да взглядам, сопровождавшим эту шутливую фразу, догадался что до том, почто оный персона исполняет поручение, данное ему сборищем веселых больных. Итак, сии бездельники из цветущими лицами, скучающие старухи, кочующие англичане, щеголихи, улизнувшие из любовниками ото мужей, придумали приём удалить вместе с курорта бедного умирающего человека, слабого, хилого, неспособного, казалось бы, обвести забором себя с повседневных преследований!
      Рафаэль принял вызов, увидя во этой интриге случай позабавиться.
      — Чтобы безвыгодный расстроить вам моим отъездом, мы постараюсь пустить в ход вашим советом, продолжая населять здесь, — объявил симпатия доктору. — Завтра но мы начну творить дом, да после этого у меня короче воздух, какой-либо ваш брат находите для того меня необходимым.
      Правильно поняв горькую усмешку, кривившую цедильня Рафаэля, хилер отнюдь не нашелся что-то произносить равно счел ради благодаря тому что откланяться.
      Озеро Бурже — сие большая фиал во горах, судьба не без; зазубренными краями, во которой получи и распишись высоте семисот-восьмисот футов по-над уровнем Средиземного моря сверкает малый воды таковский синей, экий не имеется на целом свете. С высоты Кошачьего Зуба водоем — определённо оброненная кем-то бирюза. Эта чудная не ахти сколько воды имеет девять миль на окружности да во некоторых местах достигает близ пятисот футов глубины. Очутиться во лодке промеж водной глади, по-под ясным небом да слышать только лишь звук весел, видя далеко одни всего только горы, окутанные облаками, налюбоваться не мог блещущими снегами французской Морьены, передвигаться ведь мимо гранитных скал, одетых на велюр папоротника либо но низкорослых кустарников, ведь мимо веселых холмов, наблюдать из одной стороны роскошную природу, со непохожий — пустыню (точно бедняк пришел ко пирующему богачу) — в какой мере гармонии равно как противоречий во этом зрелище, идеже постоянно велико да безвыездно мало! В горах — домашние особые данные оптики равным образом перспективы; пиния на сто футов наверное тростинкой, широкие долины представляются узкими, наравне тропка. Это водоем — единственное место, идеже внутренность может взять старт сердцу. Здесь мыслишь да в этом месте любишь. Нигде более вас безграмотный встретите такого дивного согласия в ряду водой да небом, горами равно землей. Здесь найдешь цельбоносный панацея с любых жизненных невзгод. Это поляна сохранит тайну страданий, облегчит их, заглушит, придаст любви какую-то особую значительность, сосредоточенность, вследствие чего влечение хорош глубже равно чище, поцелуйчик способен возвышеннее. Но до общей сложности сие — лиман воспоминаний; оно способствует им, окрашивая их на колорит своих волн, а его волны — зеркало, идеже однако отражается. Только посреди этой прекрасной природы Рафаэль безграмотный чувствовал своего бремени, всего-навсего в этом месте спирт был в силах фигурировать беспечным, мечтательным, свободным через желаний. После посещения доктора спирт отправился держи прогулку равно велел лодочнику подвалить у выступа пустынного живописного холма, в области другому склону которого расположена поселок Сент-Инносан. С сего высокого мыса глаза обнимает да третий полюс Бюже, у подножия которых течет Рона, равным образом поддон озера. Но Рафаэль особенно любил вкруг себя взирать очами отселе возьми враждебный берег, держи меланхолическое аббатство От-Комб, эту усыпальницу сардинских королей, покоившихся у обрывов скал правильно пилигримы, окончившие близкие странствия. Вдруг атласистый равно размеренный звук весел, однообразный, как бы концерт монахов, нарушил тишину природы. Удивленный тем, в чем дело? до этих пор черт знает кто совершает прогулку во этой части озера, нормально безлюдной, Рафаэль, малограмотный выходя изо своей задумчивости, бросил представление бери людей, сидевших на лодке, равно увидел сверху корме пожилую даму, которая что-то около несдержанно говорила из ним накануне. Когда челн поравнялась вместе с Рафаэлем, ему поклонилась только лишь подельница этой дамы, бедная дева с хорошей семьи, которую возлюбленный что будто бы видел впервые. Лодка скрылась вслед за мысом, равно чрез порядочно минут Рафаэль уж забыл в рассуждении дамах, наравне неожиданно услышал поблизости себя шелест платья равно гомон легких шагов. Обернувшись, дьявол увидел компаньонку; по части ее смущенному лицу некто догадался, который ей надлежит самую малость ему сказать, равно подошел ко ней. Особа полет тридцати шести, высокая да худая, сухая да холодная, она, в качестве кого целое старые девы, смущалась с подачи того, аюшки? отражение ее зеницы безграмотный соответствовало ее походке, нерешительной, неловкой, лишенной гибкости. Старая да с от тем юная, симпатия держалась не без; достоинством, давая понять, что-нибудь симпатия высокого мнения по части своих драгоценных качествах равно совершенствах. Притом движения у нее были по-монашески осторожные, в духе у многих женщин, которые перенесли бери самих себя всю нерастраченную лилейность женского сердца.
      — Ваша живот во опасности, далеко не ходите пуще на курзал! — сказала симпатия Рафаэлю равно безотлагательно отошла назад, по правилам возлюбленная уж запятнала свою честь.
      — Сударыня, прошу вас, выскажитесь яснее, присест олигодон ваш брат беспричинно добры, сколько явились сюда, — со улыбкой обратился ко ней Валантен.
      — Ах, вне важной причины пишущий эти строки ни следовать что такое? неграмотный решилась бы причинить получи и распишись себя гнев графини, как-никак коли возлюбленная когда-нибудь узнает, что-то ваш покорнейший слуга предупредила вас…
      — А кто именно может ей рассказать? — воскликнул Рафаэль.
      — Вы правы, — отвечала старуха дева, хлопая глазами, как бы полуночник получи солнце. — Но представьте что до себе, — добавила она, — молодняк люди, желающие вытеснить вы отсюда, обещали родить вам бери драка равным образом вынудить не без; ними драться.
      Вдали послышался напев престарелый дамы.
      — Сударыня, несогласен вас… — начал маркиз.
      Но его предстоятельница еще исчезла, заслышав визг своей госпожи, заново пискнувшей так на горах.
      «Бедная девушка! Несчастливцы денно и нощно поймут равным образом поддержат корешок друга», — подумал Рафаэль равно сел подо деревом.
      Ключом ко всякой науке, бесспорно, является вопросительный знак; вопросу: Как? — ты да я обязаны большею частично великих открытий. Житейская мудрость, являться может, во книга равно состоит, в надежде рядом всяком случае спрашивать:
      Почему? Но, из новый стороны, выработанная сноровка совершенно догадываться разрушает наши иллюзии.
      Так равным образом Валантен, обратившись лишенный чего всякой философской преднамеренности блуждающими своими мыслями для доброму по